Смотреть индийский фильм ютуб 2018 год

Закрыть ... [X]

Дроздов Анатолий Федорович: другие произведения.

Журнал "Самиздат": [Регистрация]   [Найти]  [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Аннотация:
    Взять реванш за неправедно прожитую жизнь... Кто бы этого не хотел? Вы? Вот и Сергей не желал. Но у него не спросили...
   Анатолий Дроздов       Реваншист       Роман       Светлой памяти родителей моих      1.       Вокруг была тьма.    Но не ночь - та не бывает такой непроглядной. Как ни укрывай окна шторами, свет все равно пробьется, и привыкший к темноте глаз различит проступающие в серой мгле стены и мебель. На забытье мое состояние тоже не походило: ведь я размышляю? Сон? Сны не бывают черными, это миф. Спящий человек всегда что-то видит: людей, животных, дома, природу... Ничего подобного вокруг не наблюдалось: тьма стояла плотная, почти осязаемая. Я попробовал пошевелить руками, затем ногами - ничего не вышло. Я вообще не чувствовал своего тела - его будто и не было. 'Значит, я умер, - пришло осознание. - Дочь обрадуется'.    Странно, но эта мысль почему-то не взволновала. Да и с чего? Со дня, как меня выкинули на пенсию, я не шел, а бежал к могиле. Вылезал из квартиры лишь магазин за очередной партией бухла и квасил до посинения, пропивая остатки сбережений и печень. Печень на удивление выдержала, а вот сердце - нет. Когда грудь сдавило, и накатил страх, инстинкт заставил меня уцепиться за жизнь. Я вызвал скорую и открыл дверь. Затем упал - там же, в прихожей. Это было последним, что я помнил.    'Интересно, где я умер: дома или в больнице?' Мысль мелькнула, чтобы пропасть: какая разница? 'Где меня похоронят?' Да не все ли равно? Дочь наверняка выберет кремацию - так дешевле. Урну с прахом забирать не станет - сейчас многие так поступают. Зачем возиться? Из крематория позвонят раз-другой и угомонятся. Урну где-нибудь прикопают. На колумбарий дочь тратиться не будет. Государство выделяет на погребение пособие, которого хватит и на колумбарий, но дочь постарается сэкономить. Еще и с холдинга помощь стрясет. В моем пенсионном удостоверении стоит штамп 'ветеран труда'. В этом случае в соответствии с законом организация обязана участвовать в погребении. Дочь это знает: она у меня умная. Кандидат юридических наук как-никак. Холдинг потратится на автобус, от Союза писателей пришлют венок. У них это отработано. Большая часть членов Союза - старики, а те имеют обыкновение умирать. Союз пришлет делегатов, те посидят, выпьют, толкнут речь о заслугах усопшего, пожелают ему земли пухом. После чего обо мне забудут - как и о других. Кому сегодня интересны писатели? Ведь есть Ютуб, компьютерные игрушки, фильмы, наконец. С ними легче. Все для тебя разжевали, открывай рот и глотай. К чему утруждать мозг? Ну, или то, что у них в черепах...    Воспоминания накатывали солено-горькие, как океанские волны. Еще там, за Гранью, я осознал: жизнь прожита зря. И ведь не бездельничал: пахал так, что кости скрипели. У меня было все, что составляло предмет гордости советского человека: семья, квартира, машина, дача... В 90-е все посыпалось. Сначала сбежала жена. 'Милый, в Италии платят такие деньги за уход за стариками, я заработаю и вернусь'. Ухаживать ей так понравилось, что решила не возвращаться. Дочь-подросток осталась с отцом. Ее нужно было выводить в люди, и я лез из кожи. Репетиторы, вуз, аспирантура, защита диссертации - все требовало денег. Зарплаты не хватало. Но тут выяснилось, что за книги в России стали платить. Для меня начался звездный сезон или каторга - это как считать. Приходя домой, я ужинал и садился за клавиатуру. Стучал по клавишам до глубокой ночи. Утром, невыспавшийся, бежал на работу. Эльфы, орки, гоблины, гномы - вся эта хрень путалась в мозгах, но пипл хавал, книги раскупали, а на счет капали вожделенные рубли. Их хватило, чтобы купить дочери трехкомнатную квартиру, а вот на мебель - уже нет. К тому времени в литературу пришел кризис, орки с гоблинами читателю надоели, а ничего другого в голову не приходило. Гонорары иссякли. Дочь с зятем обиделись. Как же, они рассчитывали! Я предложил им зарабатывать самим. Это возмутило их до глубины души. Дочь пыталась уговорить меня сменить трехкомнатную квартиру на однокомнатную, разницу, естественно, отдав ей, но тут я уперся. В эти стенах я прожил более тридцати лет, и они для меня много значили. Дочь с зятем ушли, хлопнув дверью, и более не появлялись. На звонки не отвечали. От чужих людей я узнал, что стал дедом, но внука мне не показали.    Оставалась работа. В 90-е, сообразив, что теряю моторность, я уговорил руководителя одной важной организации учредить журнал. К тому времени издания возникали один за другим, но прогорали быстро. Мы выжили - команда была хорошей. Работалось интересно. Все фонтанировали идеями, и мы претворялись их в жизнь. Журнал толстел и рос в тираже. Мировой кризис нас не затронул - только окрепли. Журнал знали в стране и за рубежом. Главный редактор в моем лице ездил по конференциям, где выступал с докладами. Их растаскивали на цитаты. У меня брали интервью... А потом у директора холдинга, которому принадлежал журнал, образовался племянник - выпускник журфака. Родного человечка следовало пристроить. Для начала его всадили мне заместителем - набраться опыта. Для этого требовалось наличие мозгов, у племянника они отсутствовали. Тем не менее, через пару лет он решил, что созрел. Чем меньше человек знает, тем больше у него апломба. Последний контракт со мной продлили ровно до пенсии, после чего уволили.   Племянник угробил журнал за два года. Чтобы создать новое требуется недюжинный ум, развалить может любой дурак. У племянника вышло блестяще. Для начала он уволил моих людей - они ведь осмеливались спорить! Взамен набрал каких-то мутных дружков. Те смотрели ему в рот и кланялись. Было за что. С их способностями максимум, что им светило, - метла дворника. А тут офис, тепло, уютно, нужно только не забывать вовремя лизнуть шефа в зад. Через год тираж журнала упал в три раза, издание село на дотации. Цитировать его перестали. Я видел агонию детища, но помешать не мог. Кто станет слушать списанного в тираж редактора? Оставалось пить...   Сколько времени я предавался размышлениям, понять было трудно. Наверняка долго. Я вспомнил многое. При этом ругался и плевал - фигурально, конечно. Странно, но новая ипостась не мешала мне испытывать эмоции. В конце концов, это надоело. Прошлое осталось там, сейчас следовало подумать о другом. Например, где я, и что будет дальше? Ответа не было, окружающее выглядело непонятно. В книгах, которые я читал, посмертие выглядело иначе. Темный тоннель, свет в конце, а там - ангелы и родственники, ушедшие раньше. Далее мнения авторов расходились. Каждый гнул свою версию, но общим было одно: с душой что-то происходило. Но мой комитет по встрече медлил. 'Может, никто и не придет?' - мелькнула мысль, и мне стало жутко. Висеть в темноте, неизвестно сколько времени? Да я с ума тут сойду, загрызу себя воспоминаниями. 'Господи! - взмолился я. - Великий и всеблагой! Сделай хоть что-нибудь!'   Меня словно услышали. Вдали показался светлячок. Он походил на пламя свечи, только в отличие от него был белым и прозрачным. Мельтеша, словно бабочка над цветком, он медленно приближался, пока не встал передо мной.   - Испугался? - спросил мужской голос.   Он прозвучал прямо в сознании - громко и отчетливо, по-человечески. Так, что я мог разобрать и оттенок,и тембр.   - Испугался! - признался я.   - Все пугаются, - равнодушно сказал голос. - Разве что праведники радуются. Но тех...   По его тону можно было понять, что праведников он давно не встречал.   - Ты - ангел? - спросил я. - Этот, как его, херувим?   - И шестикрылый серафим тоже! - хмыкнул собеседник. - Какой только хренью не пичкают вас на Земле!    'Надо же, грубит', - удивился я.    - Иначе не понимаете, - пояснил гость. - Стоит проявить милосердие, как начинают клянчить. 'А можно мне хотя бы одной ножкой в рай? Я только с краюшку постою', - передразнил он кого-то и тут же деловито спросил: - Просить будешь?    - Нет, - сказал я.    - Почему?    - Все равно не помилуете.    - По крайней мере, самокритично, - одобрил он. - Чего взывал?    - Нужно определиться.    - С чем?    - С местом пребывания.    - Так ты его занял, - сказал гость. Мне показалось, что он пожимает плечами. Интонация, по крайней мере, была такой. - Что заслужил, то и получил. Вот побудешь тут лет эдак двести по вашим меркам, каждый грех вспомнишь в мельчайших подробностях, и за каждый покаешься, - в его голосе чувствовалось нескрываемое злорадство. - Тогда и поговорим о месте.    Я струхнул. Перспектива выглядела мало вдохновляющей. Но паника, затопившая сознание, быстро ушла. Если б меня ждало то, о чем говорил посланец, он бы не явился. Тут что-то другое. Темнит 'херувим'.    - Умный! - раздалось в моем сознании. - Всегда им был. Догадался.    - Меня ждут мытарства? - спросил я.    - Раскатал губу! - хмыкнул он. - Мытарят тех, у кого есть шанс. Или сам оправдается или за него заступятся. Тебе это не грозит.    - Тогда зачем пришел? - вздохнул я.    - Послали... - огорченно сказал он. - Ты - хитрый! Успел сказать.    'Что? - удивился я. - Когда? Постой... Перед тем, как упасть в прихожей, я что-то проговорил. Ну, да! 'Господи, Иисусе Христе, помилуй меня грешного!'    - Да еще трезвый был, - подтвердил гость. - Молитвы пьяных Он не принимает. Так что будет тебе милость, раб Божий. Отправишься назад и проживешь жизнь, как Им заповедано. Если сможешь.    В его голосе читалось неприкрытое сомнение.    - Э-э, нет! - запротестовал я. - Умер, так умер! Не хочу!    - А кто тебя спрашивает? - вновь хмыкнул он, и от белого облачка ко мне протянулся луч. Он коснулся моего сознания и...             Я открыл глаза. Вокруг было темно. Но не так, как только что в непроглядной взвеси. В полумраке виднелась дверь и раковина умывальника в углу. Я поднял голову и осмотрелся. Узкая, как пенал комната с одним окном. Напротив окна - дверь. По обеим сторонам длинных стен - койки, возле каждой - тумбочка и стул. Всех коек четыре, три из них заняты, включая мою. Больничная палата, это к гадалке не ходи.    'Все-таки меня откачали, - пришло понимание. - А то, что я видел и слышал - галлюцинация. Вкололи какую-то дрянь...'    Я почувствовал облегчение. Хоть и не цеплялся за жизнь, но пережитое только что пугало. Пусть даже это глюк.    Возле моей кровати не наблюдалось никакой аппаратуры. Даже капельницы. И вообще палата не походила на реанимацию. Значит, не инфаркт. В кардиологии мне доводилось бывать - друзей навещал. Обстановка там другая.    Я осторожно сел и прислушался к себе. Удивительно, но нигде не болело. Ни в груди, ни в колене (мой застарелый артроз), даже спина не ныла. Обезболивающих явно не пожалели. В диссонанс этой мысли внезапно засаднил лоб. Я поднял руку и нащупал бинт. Ага! Суду все ясно. Падая, я, видимо, приложился лбом. Наверное, хорошо рассек, если забинтовали. И шов есть, иначе залепили бы пластырем. Это не беда. Я не модель, физиономией не торгую.    Подумав, я встал. Организм требовал кое-куда заглянуть. Меня не качнуло и не повело. Я вообще чувствовал себя прекрасно, если не принимать во внимание рассаженный лоб, конечно. Одежды на стуле не наблюдалось, и я в одних трусах вышел в коридор.    Здесь был свет. Тусклый и желтый. В подвешенных к потолку плафонах горели лампы накаливания. 'Совсем не экономят электроэнергию, - мелькнула мысль. - Госконтроля на них нет. Они за энергосбережение глотку выгрызут'.    Коридор выглядел убого. Крашеные голубой краской стены, беленый потолок, коричневый линолеум под ногами. Неподалеку виднелся стол дежурной, но ее самой не было. 'Это куда меня завезли? - думал я, шлепая в конец коридора. - По уму должны были в 'девятку', она ближе. Но там такого убожества точно нет, приходилось бывать'. Туалет, наконец, нашелся, и я протянул руку к двери. И замер: рука была грязной! Причем, измазюкана капитально, как будто копался в моторе. Я поднес к глазам левую руку - та была точно такой. Это где ж меня угораздило? По асфальту, что ли, тащили?    Организм вдруг резко напомнил, зачем я здесь. Ладно, потом выясним. В туалете горел свет. Умывальник здесь был, как и мыло - розовое и размокшее. Ополоснув руки - грязь слезла с них удивительно легко, я вытер ладони о вафельное полотенце и скользнул в кабинку. Струя зажурчала в унитаз. Блаженство! Я подтянул трусы и вдруг замер. Это тело не могло быть моим! Где живот, закрывавший привешенные снизу причиндалы, где ноги с вылезшими венами? Я поднес к глазам ладони. Они были крепкими, с проступающими венами на тыльных сторонах, с подушечками мозолей под основаниями пальцев. Не мои. Черт!    Хлопнув дверью, я выбежал из туалета и помчался к столику дежурной. По пути в туалет я заметил на нем настольное зеркальце. Рядом еще красовался механический будильник с круглым циферблатом.   Зеркало я схватил почти на бегу. На меня глянуло смутно знакомое лицо. Слегка вытянутое, но не лошадиное. Не красавец, но и не урод. Прямой нос, тонкие губы, на подбородке - ямка. Лоб скрывает повязка, но и так видно, что высокий. Волосы - темные, острижены коротко. Тусклый свет помешал рассмотреть цвет глаз, но я и без того знал, что они зелено-серые.    - Что вы здесь делаете, больной?    Я оглянулся. Та-ак. Пухлая тетка лет сорока. Белый халат наброшен на плечи, лицо мятое. Дежурная медсестра. Спала вместо того, чтобы бдить. Я разбудил ее, хлопнув дверью.    - Простите! - я вернул зеркало на стол. - Хотел посмотреть. Вот! - я коснулся пальцами бинта.    - Вам нельзя вставать!    - Мне этого не говорили.    - Так вас же без сознания привезли! - фыркнула она.    - Ходил в туалет...    - Под койкой есть утка. Могли б позвать.    Выпалив это, она сбавила тон. Ну, да, дозвался бы я...    - Извините, - вновь повинился я. - Не скажете, какое сегодня число?    - Седьмое, - ответила она, бросив взгляд на будильник.    - А месяц какой?    Она глянула на меня с жалостью.    - Июнь тысяча девятьсот семьдесят пятого года. Идите в палату, больной! Не медля!    - Слушаюсь! - отрапортовал я.    Сестра отконвоировала меня к койке. Затем исчезла, притворив за собой дверь. Наверное, пошла досыпать. Как только шаги смолкли, я встал. Над палатным умывальником я приметил зеркало. Щелкнув включателем, уставился в него. Нет, не ошибся. Это я. Сергей Александрович Самец, собственной персоной. Только моложе на сорок лет.    - Эй! - донеслось с ближней койки. - Гаси свет! Днем насмотришься.    Я щелкнул включателем и протопал к себе. Там прилег, умостив голову на тощую подушку. Гадский херувим! Удружил. Что теперь? Все по второму кругу? Рвать жилы? Биться лбом в те же двери? Завод, заочная учеба и, как подарок судьбы, приглашение в многотиражку. Как же я тогда радовался, дурак! Сколько фигни написал, тратя на это силы и время. Затем была ведомственная газета, потом республиканская. Первая книжечка в бумажном переплете... Ее никто не заметил и, кажется, не прочел. Зато книжечка помогла мне пробиться в Союз писателей. Даже не хочется вспоминать, чего это стоило. Печень едва выдержала. Жена, ребенок, квартира - 'подменка', полученная от редакции. Гора счастья... Вторая книжечка, повторившая судьбу первой, зато выдранные через Литфонд трехкомнатная квартира, автомобиль, участок земли. Сколько пришлось побегать, чтобы построить дачу! Сколько пришлось кланяться, писать лживых статей! И что в итоге?..    Ничего мне не изменить. Я винтик в огромном механизме. Где вкрутили, там и должен торчать. Попробуешь выскочить, смелют в пыль. Спасти СССР? Ага! Союз сгнил, хотя делает вид, что крепок. И сгноила его партия - та самая, которая КПСС. При Хрущеве она встала на путь автаркии. Спряталась за забором и стала жить для себя. Спец клиники, спец санатории, спец распределители... В командировке мне рассказывали: жена первого секретаря обкома, директор школы, поручила учителям купить конфеты 'грильяж'. Хотела угостить зарубежных гостей. И очень удивилась, когда ей ответили, что в магазинах таких конфет нет. Не бывает. Партия избавилась от контроля общества, преследует за критику в свой адрес. Это мешает ей строить коммунизм - для себя любимой. У меня был одноклассник, который фильм захотел поступить в МГИМО. Мечтал о карьере дипломата. Умница, золотой медалист, он подступал к высоте трижды. Потерпев поражение, вновь готовился. Штудировал книги, занимался с репетиторами. Пока, наконец, кто-то не сжалился. Однокласснику объяснили, для кого существует МГИМО. Кто там числится в студентах. Чей сын, внук, племянник, деверь... Одноклассник не поверил. Такого не могло быть! Ведь он живет в самой справедливой стране! Пути открыты для всех. Он тешил себя этой иллюзией, пока не увидел списки зачисленных. Все названные ему фамилии там были, а вот его - нет. Рассказывая это мне, одноклассник плакал...    Как я могу спасти СССР? Обратиться в ЦК? 'Уважаемые члены политбюро, я знаю, что случится со страной в будущем. Первым делом избавьтесь от Горбачева! Закопайте его глубже...' Они избавятся... В Новинках одним пациентом станет больше. О нынешнем политбюро можно сказать кратко: маразм крепчает. Суслов в своем кабинете спускает брюки - жарко ему - и забывает их натянуть. Брежнев через полгода перенесет клиническую смерть и подсядет на наркотики. Через семь лет он умрет. Наступит пятилетка великих похорон. 'У вас есть пропуск на прощание с генеральным секретарем? О чем вы? У меня абонемент...' Выбрать в руководстве СССР самого вменяемого? А как донести до него информацию? Чтобы руководитель прочел письмо, оно должно к нему как-то попасть. Почту сортирует секретариат. Там трудятся люди, ценящие свои должности. Они не станут подносить шефу откровения сумасшедшего.    'Ладно! - сказал я себе. - Утро вечера мудренее'. И с этой мыслью уснул.             Разбудили нас рано. Я умылся, пригладил пятерней волосы (расчески не было) и познакомился с соседями. Слесарь Миша (это он кричал на меня ночью) попал в больницу со сломанной ногой. Возвращался после работы домой и поскользнулся на ступеньках крыльца. Ага, летом, в сухую погоду. Лицо Миши в цветах флага СССР давало ясное представление, как это произошло. Другой обитатель палаты, дядя Коля неловко поднял диван. В анамнезе - перелом отростка на позвоночнике, постельный режим, уколы.    Завтрак нам принесли в палату. Овсяная каша на воде, два кусочка хлеба (один - белого), кусочек масла, чай. Не зажируешь. Организм у меня молодой, мяса хочет. Можно сбегать в магазин, он неподалеку, но нет одежды. Меня привезли сюда прямо из цеха - это сказала медсестра. Потому и руки были грязные. Спецовку сняли, она в кладовой. А вот кошелек оставили - нашел в тумбочке. В кошельке - тринадцать рублей, восемь копеек. Не так мало для этой реальности. Вареная колбаса стоит от 1,9 до 2,8 рублей за килограмм. Сыровяленая ('сухая') - больше пяти. Ее, правда, не купить, когда 'выбросят' - очереди. С полукопченой проще. Она бывает четырех видов: 'Одесская', 'Краковская', 'Ветчинная' и 'Тминная'. Цена где-то 3,5 рубля за килограмм, точно не помню. Водка - 3,62 за бутылку, это самая дешевая - 'коленвал'. 'Столичная' - 4,12, если не ошибаюсь. Вполне можно выпить и даже друзей угостить.    Осталось узнать, как получил травму. В той жизни у меня ничего подобного не было. Как-то уронил на ногу плиту от штампа. Перелом пальца, лечился амбулаторно. А вот чтоб прилетело в голову... Гадом буду - 'херувим' постарался. Ладно, врач разберется.    Он появился после завтрака. Лет сорока, с залысинами на высоком лбу, в белом халате и со стетоскопом на шее. С порога направился ко мне и сразу присел на стул у койки.    - Как чувствуете себя, больной?    - Замечательно, - ответил я.    - Говорили, что вставали.    - Ходил в туалет.    - Надо было позвать сестру.    - Зачем?    - У вас травма головы. Привезли без сознания. Скорей всего сотрясение.    - Был бы мозг, было бы сотрясение.    Врач, видимо, этой шутки не знал, поскольку хохотнул.    - Хорошо, что вы шутите. Но... - он покачал головой. - Голова болит?    - Нет.    - Что, совсем?    - Чему там болеть? Сплошная кость.    Миша за спиной доктора заржал.    - Но-но! - врач погрозил мне. - Головокружение, тошнота?    - Ничего нет. Честное слово!    - Странно.    Врач достал из кармана молоточек.    - Сядьте и смотрите сюда!    Я подчинился. Он поводил молоточком перед моим лицом, затем простукал им руки и ноги. Поднялся со стула.    - Встаньте! Закройте глаза и вытяните руки вперед. Растопырьте пальцы. Так... Не открывая глаза, указательным пальцем правой руки коснитесь кончика носа. Теперь левой...    - Удивительно, - сказал он, когда я сел. - Все в норме. Если не считать трех швов на лбу. У вас, правда, нет тошноты?    - Честное комсомольское! - заверил я.    - И что с вами делать?    - Выписать! - предложил я.   - Не пойдет, - покачал он головой. - Травмы головы коварны. Надо понаблюдать. Так что полежите. И постарайтесь не вставать. Закружится голова, упадете, ударитесь головой. Она у вас крепкая, но лучше не усугублять. А вот посещения я вам разрешу. Уже звонили...          2.       Посетитель нарисовался ближе к ужину. К тому времени я успел отобедать (молочный суп, макароны с куском рыбы, компот) и обдумать свое нынешнее положение. Днем все виделось не так грустно, как ночью. Да, попал. Ну, так в свое тело, а не в какого-нибудь неизвестного индивидуума. Так что никаких проблем с совмещением психоматриц. Я это, я! И тело, и биография, и воспоминания - все мое. Что-то подзабылось, конечно, но это ерунда. На память я никогда не жаловался - вспомним. Почему 'херувим' выбрал именно этот период моей жизни, я догадывался. 1975 год стал поворотным в моей судьбе, точкой бифуркации, если говорить по-научному. Я бросил заочное отделение политехнического института и поступил в Литературный - тоже на заочное. Вернее, еще не поступил, это случится в будущем году. Направление было выбрано правильное. А потом я свернул... Поправим.    Итак, план действий. В политику мы не лезем - глупо. Сжуют и не поморщатся. Но кое-что попытаемся. Чернобыльская АЭС... В моем времени эта катастрофа положило начало крушению СССР. А потом... Заболевшие раком дети, переселенные деревни, загрязненные территории... Тридцать лет небогатая Беларусь отрывая последний кусок, минимизировала последствия аварии. Вбуханы миллиарды долларов. Если направить их на другие цели, страна легче переживет распад СССР. И националисты обломятся. В той жизни они прорвались в парламент, спекулируя на Чернобыльской теме. Правда, потом Батька их разогнал. Но в этой реальности может пойти по-другому, и моя Беларусь станет задворками Европы. Как та же Болгария.    Чтобы ко мне прислушались, нужен статус. Но не журналиста. Здесь они в авторитете, и даже становятся лауреатами Ленинской премии. Но... Аграновских мне не потеснить - уровень не тот. А с меньшим статусом к власть предержащим нечего и соваться. Зря потрачу время. В той жизни я кинулся в журналистику, потому что не верил в себя. Боялся, что в литературе потеряю время. В принципе, был прав. Тогда я ничего умел. А вот сейчас... Талант, как известно, не пропьешь. И пусть писатель из меня слабенький, не Лев Толстой и не Гоголь, чего уж там, но слова в строчки я складывать умею. В той жизни критики хвалили мой стиль. Были и тиражи, и восторженные отзывы читателей. Значит, смогу.    В литературе, как и в журналистике, очень важно оказаться в нужном месте в нужное время. Здесь у меня колоссальное преимущество. Я знаю, что нужно читателю. Так что - в путь! Все остальное - побоку, даже Литературный институт. Нет, вуз, классный. В том времени он превратил провинциального паренька в отменного специалиста, затмевавшего своими знаниями не сподобившихся в нем учиться коллег. Но зубрить по второму кругу? Нафиг, нафиг! Для писателя диплом не обязателен. Успех Шолохова с его четырьмя классами гимназии и Пикуля, отчисленного из военного училища 'за нехваткой знаний', тому пример. Шолохов - живой классик, а книгами Валентина Саввича сейчас зачитывается страна. Его романы издаются миллионными тиражами, и расходятся они влет. Решено!    Где будем пробиваться в литературу? Минск отпадает. Я неважно знаю белорусский язык, а здесь он в тренде. Из трех толстых литературных журналов два выходят на белорусском языке. Третий - 'Неман' - публикует переведенные на русский 'творы', напечатанные в первых двух. Можно, конечно, подтянуть 'мову', но это притормозит путь к признанию. Пока напечатают на белорусском, затем переведут на русский... 'Перевести', конечно, могу и сам, Василь Быков так делает, но время, время! У меня его и без того в обрез. До Чернобыльской катастрофы меньше одиннадцати лет. Отнести рукопись в издательство, минуя журнал? Они там лежат годами. К тому же книга, изданная без публикации в журнале - могила неизвестного писателя. Здесь пока так. Так что - в Москву, в Москву!    Я пребывал в размышлениях, когда отворилась дверь. В палату шагнул мужчина лет пятидесяти - высокий, худой и со смуглым лица. Надо же! Сам товарищ Мамай пожаловал. И не надо лыбиться: в Беларуси татары живут со времен Витовта. Не один век охраняли западные рубежи Княжества Литовского. В Грюнвальдской битве уконтрапупили великого магистра. С веками татары потеряли язык, но сохранили веру. Их священные книги написаны на старобелорусском языке. По ним, к слову, восстанавливали древнее звучание 'мовы'.    Мамай встал на пороге и зашарил взглядом. Увидев меня, заулыбался и направился к койке. Блин! Забыл, как его зовут. Столько лет прошло. Неудобно. Хотя... За глаза мастера дразнили 'Буденный'. Спрашивается, из-за чего? Усы? Лицо у Мамая гладко выбрито. Значит, имя-отчество...    - Здравствуйте, Семен Михайлович!    - Привет, Сергей!    Мамай опустился на стул, поставив у тумбочки холщовый мешок. Не пустой, между прочим, пришел. Передачка прибыла. Сам мастер принес! Горжусь...    - Как ты?    - Нормально, Семен Михайлович! Скоро выпишут. А у вас?    - Ну... - он сморщился.    - Дело шьют?    - Нарушение правил техники безопасности, приведшее к травме работника, - процитировал он. - В мою смену, значит, я виноват. Выговор - это в лучшем случае.    Печаль. За производственные травмы в СССР спрашивают строго. Жаль Михайловича - хороший человек. А выговор - это лишение квартальной премии. И о тринадцатой зарплате можно забыть.    - Что там произошло? Не помню, - я тронул рукой забинтованную голову.    - Ты затачивал штамп на шлифовальном станке. Перед этим менял пуансон. Коснулся его кругом, отлетел кусок... Хлопцы видят: упал. Подбежали, а ты без сознания и голова в крови...    - А где тут нарушение?    - Ну... - он задумался. - Ты же его боковой стороной круга резал.    Разумеется, боковой. Так удобнее и быстрей. Все так делают. Но правилами запрещено.    - Кто это видел?    - Никто. Но на осколке остался след от круга, так что сразу поймут.    - Осколок нашли?    - Не искали. Не до того было.    - Вот и хорошо. Комиссии скажете: уборщица замела. А мусор вывезли.    - Все равно не поверят, - вздохнул он. - При шлифовке сверху, осколок ударяет в щиток.    - Не факт. Излом пуансона видели? Ровный?    - Наискосок, - мастер заинтересовался.    - Вот! - сказал я. - В пуансоне могла быть микротрещина. Или перекалили. Надо выпрессовать остаток и отдать в лабораторию. Пусть проверят. В том штампе пуансоны часто выкрашивались, значит, перекалены. А теперь смотрим. Я впрессовываю в штамп новый пунсон. Ставлю его на плиту шлифовального станка. Подвожу круг. Бац - отлетает кусок и летит в щиток. Но не прямо, на наискосок. Из-за этого рикошет мне в голову. На щитке вмятина есть?    - Нет.    - Плохо искали. Должна быть.    Я подмигнул.    - Сережа! - Мамай протянул мне сухую ладонь. - Сделаем. Спасибо!    - Не за что, - я ответил на рукопожатие. - Так и напишите в объяснительной: обстоятельство непреодолимой силы.    - Как, как? - заинтересовался он.    Я повторил.    - Запомню. Я тут кое-что принес, - Мамай придвинул к кровати сумку. - Может, еще чего?    - Одежду. Она в шкафчике в раздевалке. Номер шкафчика - восемьдесят два. Не идти же домой в робе.    - Прямо счас и сбегаю! - кивнул он. - Тут рядом.    Ну, да, до тракторного завода - рукой подать. Можно даже пешком - одна остановка. Шестая больница Минска.    - Сергей! - прицепился ко мне Миша, когда Мамай ушел. - Что такое пуансон? И штамп?    - Ну... - я почесал в затылке. - Представь, что то, что у тебя между ног, называется пуансоном. А то, что у жены, - матрицей.    Миша хихикнул.    - Ты ведь вставляешь пуансон в матрицу?    - Конечно! - Миша обиделся. - Я же не импотент!    Дядя Коля заржал.    - Что будет, если между пуансоном и матрицей положить, скажем, носовой платок?    - Ну...    - Пуансон втянет его в матрицу. По такому же принципу работает штамп. Бац - и пуансон выдавил в металле деталь. Миску, к примеру. Или вырубил отверстие, скажем, под болт. Так изготавливают многое. Со временем пуансоны и матрицы тупятся. Их требуется подточить или заполировать края, если штамп гибочный. Этим я и занимаюсь.    - Мы так вырубаем прокладки в краны, - сказал Миша. - Из листовой резины. Но я не знал, что вырубка - пуансон. Умеешь ты объяснять!    А то! Меня за это в редакциях ценили. Написать сложно может любой дурак. А ты сделай так, чтобы домохозяйка поняла...    Мамай сдержал слово. Пока он ходил, я обревизовал передачу. Деревенская, 'пальцем пиханная' колбаска, домашняя булка, конфеты и даже бутылка коньяка. Фруктов нет - их в июне не продают. Свои не выросли, а из-за границы не завозят. Не поскупился, мастер! Ну, и я не остался в долгу. Квартальная премия у Мамая рублей двести. По нынешним временам - сумма! А бутылка коньяка стоит чуть больше пяти. Нормальный обмен.    После ужина я отнес бутылку врачу. Поначалу тот зартачился, но конфеты склонили чашу весов в нужную сторону. Я получил разрешение покинуть больницу на предстоящие выходные под железное обязательство вернуться вечером в воскресенье. Перед этим доктор вновь провел тест с доставанием носа пальцами, и убедился, что пациент в порядке.    - Наверное, просто болевой шок, - пробормотал задумчиво. - От того и сознание потерял. Ладно. Застрахован?    Я кивнул.    - Справку составлю как нужно, - пообещал доктор.    Я поблагодарил.    Больницу я покинул в сумерках. К остановке шел, неся в правой руке сумку Мамая. Колбасу и выпечку я зажал. Есть захочется, а в магазин заходить лениво. Да и к вечеру на прилавках шаром покати.    Улицы города выглядели пустынно. Вечер пятницы. Народ сидит по домам или рванул в деревни: Минск - город приезжих. Сам такой. Личного транспорта здесь мало, государственный стоит в гаражах.    В воздухе стоял кислый запах горелой земли. Литейка... На тракторном она работает в три смены. Рядом - заводы автоматических линий и шестерен. Тоже не легкие планеты. Промышленный район. Подошел автобус, и я, запрыгнув в полупустой салон, сел у окна. Талончик пробивать не стал: в кошельке проездной. 'Икарус' медленно катил по пустынной улице. Я смотрел, узнавая забытые места. Парк 60-летия Октября - так его назовут два года спустя. Пока - 'Корчи'. Прозван народом за торчащие на дорожках корни деревьев. Гостиница 'Турист', улица Плеханова. В моем времени здесь пустят трамвай, и настроят высоток. Но пока - двухэтажные 'сталинки' и частный сектор. Панельные дома начинаются в Серебрянке. В этом микрорайоне я живу.    Автобус свернул на проспект Рокоссовского, затем - улицу Малинина. Все герои Отечественной войны. В Минске их именами названы десятки улиц. В моем времени ни одну не переименовали, даже новые появились. В Беларуси не забыли, кому обязаны освобождением. В той жизни я жил на улице Рафиева - азербайджанца, танкиста, Героя Советского Союза. Чтобы он сказал, узнав, что через шестьдесят лет после его подвига, в Украине в таких, как он, будут плевать? А в Прибалтике снесут памятники павшим воинам? Националисты, мать их!..    Автобус подкатил к остановке. Я вышел и зашагал к комплексу зданий, стоявшему на возвышении. Два девятиэтажных жилых корпуса, соединенных двухэтажным переходом. Малинина, 28 - общежитие тракторного завода. Один корпус - мужской, второй - женский. По четыре сотни женихов и невест с каждой стороны. Вечерами из корпуса в корпус идет бурное встречное движение, за которым присматривают бдительные вахтерши. От них не скроешься - знают все. Посетителей пропускают только до 23 часов. После чего гостей из общежития выдворяют. Как-то один из изгнанных решил влезть к подружке через лоджию. С внешней стороны женского корпуса они низкие. Мимо шел милицейский патруль. Он засек нарушителя и стал свистеть. Испугавшийся парень успел скрыться, потеряв при этом ботинок. Милиционеры подобрали его и предъявили вахтерше. Та выдала полную информацию: как зовут парня, к какой девушке он ходит, и в какой комнате он сейчас. Чекистки...    Вахтерша, увидев меня, ойкнула.    - Все в порядке, Юзефа Ивановна, - успокоил я. - Бандитская пуля. Но враг не прошел.    - Сказали, несчастный случай, - не поверила она. - Железякой пробило голову, в больницу без сознания отвезли. Девчата плакали.    - И зря! - сказал я. - Нет железяки, способной пробить лоб советского человека.    - Как тебя только из больницы выпустили? - покачала она головой.    - А чтоб не мешал, - просветил я. - У них там праздник. Юбилей.    - Какой?    - Сотого больного похоронили.    - Тьфу на тебя! - плюнула Юзефа. - Нашел чем шутить! Иди отсюда!    - Слушаюсь! - я вскинул ладонь к виску.    - К пустой голове руку не прикладывают! - уязвила она.    - А кто сказал, что она полная?    - Трепло! - заключила Юзефа. - И за что тебя девки любят?    - Я добрый, - сообщил я. - Они это сердцем чуют. Или другим местом.    Юзефа потянулась к венику, стоявшему у стола, и я ретировался. А то ведь махнет сгоряча. Наша вахтер - женщина суровая, в войну служила в НКВД. Ее группа в числе первых врывалась в освобождаемые города. Задачей чекистов был арест коллаборационистов, которые не успели сбежать. Нужные адреса у них были.    Мне Юзефа благоволит. Во-первых, я сирота, а она - детдомовская. Родственные души. Во-вторых, я пришел со службы с медалью. У фронтовиков к 'За отвагу' отношение особое. Просто так ее не давали. Юзефой я был допрошен и признан достойным. Теперь вхожу в список особо доверенных лиц. Могу даже оставить девушку на ночь. Правда, Юзефа этого не одобряет, так что льготой я не пользуюсь. Пока...    Я поднялся на седьмой этаж и открыл дверь с номером 707. Планировка в общежитии блочная, в каждом блоке две комнаты. Каждая рассчитана на двоих обитателей, итого их в блоке - четверо. Однако на каждом этаже есть блок, не имеющий второй комнаты. Ее 'съел' лестничный пролет. Жить в таком считается удачей - всего один сосед. В комнаты с цифрами '07' селят лиц, приближенных к руководству, то есть блатных, или особо заслуженных. Я - из вторых. Кавалер боевой медали... В комитете комсомола похлопотали.    Соседа дома не оказалось. Все ясно - свинтил в деревню. Там у Коли родители и дружбаны. Завтра отправятся на Щару, где будут купаться и ловить рыбу. Был я у Коли. Родители у него замечательные, да и сам он - парень что надо. Футболист, кандидат в мастера спорта. Заочно учится в физкультурном институте. В 90-е Коля пойдет в бизнес, и его убьют. Бандитский наезд. Все сделаю, чтобы этого не случилось...    Встав на пороге, я некоторое время обозревал место моего прошлого и нынешнего обитания. Аскетично. Две койки с железной сеткой и спинками из шпонированного ДСП. Стол, на нем лампа. Купили в складчину. И Коле и мне нужно готовиться к сессии. Хотя мне уже нет. Стул один. Если приходят гости, они сидят на койках. На окнах - шторы из плотного льна. Стенные шкафы, дверь в туалет... Душ - в подвале.    Я снял ботинки, брюки с рубашкой и переоделся в спортивный костюм. Затем, кинув полотенце на плечо, отправился в душ. Там осторожно ополоснулся, старясь не мочить голову. После купания захотелось есть. Я выложил колбасу на деревянную доску и нарезал ломтиками. Нож пластал мясо играючи. Ну, так сам делал. Инструментальщики мы или кто? Ножи мы изготавливаем из расклепанных моторных клапанов. Их сталь хорошо держит заточку и не ржавеет. Заготовки поставляет кузнечный цех. По бартеру - за готовые ножи, или за деньги. Дальше - просто. Из полос на наждаке формируется контур - лезвие и рукоять. Затем будущий нож вставляется в самодельную оправку и кладется на стол плоско-шлифовального станка. Спускаем 'конус', затем шкурка и полировальный круг. Лезвие получается зеркальным - смотреться можно. Остается просверлить твердосплавным зенкером отверстия под заклепки в рукояти, и прикрепить накладки. Для них используют органическое стекло. Здесь каждый изгаляется как может. Можно просто поместить под накладку цветную фольгу. Ее предварительно мнут, затем расправляют. Получается красивый узор. Один слесарь засунул под накладку фотографию тещи. С другой стороны - свою. Пришел домой, положил на стол своим фото к верху. Теща заметила и стала ругать зятя. Дескать, самовлюбленный болван. Затем перевернула нож... Слесарь уверял, что после этого отношения с тещей наладились. Есть любители, которые делают наборные рукоятки. Но это сложней. К лезвию нужно приварить шпильку, на которую нанизать куски оргстекла. Зажать навершием и сформировать рукоять. Морока. У меня рукояти простые. Строгать продукты это не мешает.    Уполовинив колбаску, я сбегал на кухню и вскипятил чайник. Сыпнул в заварник из бумажной упаковки. Чай грузинский, сено-соломенный. Индийского в магазинах нет. Дефицит. Дают только в продовольственных заказах, да и то - к праздникам.    Попив чаю с выпечкой, я помыл посуду и достал из шкафа стопку бумаги. Как плохо, что нет компьютера! Даже пишущей машинки. Они в этом времени продаются, но цена! Калечная 'Москва' стоит 135 рублей - это моя месячная зарплата. Но за такое убожество и рубля жалко. Этой 'Москвой' только гвозди заколачивать. Из портативных машинок самая лучшая - 'Эрика'. Ее делают в ГДР. Чудо, а не агрегат. Тихая, эргономичная, писать одно удовольствие. Но и цена соответствующая - 280 рублей. В прошлой жизни у меня была югославская 'Юнис', обошлась в 220. Тоже хорошая модель. Но ни 'Эрики', ни 'Юниса' в Минске не купить. В Москву ехать надо.    Машинка сейчас не требовалась. Я взял шариковую ручку и вывел: 'Паважаные таварышы! Даколи наша милицыя будзе сажаць у турму не тых? У нашей вобласци гвалтяць и забивают жанчын. Кагосци за гэта ужо пасадзили Але яны невиновные. Гвалтиць и забиваець Михасевич Генадзь з вёски Салоники ля Полацка. Ёе сам, пьяны, аднойчы мырмытав сабе нос, что вось яки разумны. Ён гвалтить и душа жанчын, а садзяць иншых. Ён думав, што нихто не чуе. Але я пачув. Разбярыцеся. І не глядзице, што ён таки примерны, нават у дружыну уступив. Бандыт и забойца, вось хто ён! Сваё имя не пишу, бо кали вы яго не арыштуеце, будзе мне помстиць.    Добры чалавек'.    (Перевод. 'Уважаемые товарищи! Доколе наша милиция будет сажать в тюрьму не тех? В нашей области насилуют и убивают женщин. Кого-то за это уже посадили. Но они невиновные. Насилует и убивает Михасевич Геннадий из деревни Салоники около Полоцка. Он сам, пьяный, однажды бормотал себе под нос, что вот какой умный. Он насилует и душит женщин, а садят других. Думал, что никто не слышат. Но я услышал. Разберитесь. И не смотрите, что он такой примерный, даже в дружину вступил. Бандит и убийца, вот кто он! Свое имя не пишу. Если вы его не арестуете, будет мне мстить. Добрый человек').    Я взял конверт - у заочников они всегда есть - и написал адрес: 'Минск, КГБ'. Затем полюбовался на текст. То, что нужно. Стирать отпечатки пальцев, я не стал. Зачем? Таких анонимок в органы приходят сотни. Сообщение об уголовном преступлении? Ерунда. Вот если бы я написал, что собираюсь убить Брежнева... Хотя не факт, что нашли бы. У многих людей кинематограф и детективы сформировали неверное представление о возможностях правоохранительных органов. Дескать, не успеешь пукнуть, а люди в штатском - уже за спиной. Ерунда. В ночь на 4 июля 2008 года во время празднования Дня Независимости у стелы 'Минск - город-герой' произошел взрыв. Расследование показало, что это теракт. Около 50 человек были ранены. На празднике был президент, так что можно представить, что он сказал органам. За два года они перевернули страну. Дактилоскопировали практически все мужское население страны. (На второй, неразорвавшейся бомбе у стелы остался отпечаток пальца.) Результат? Террорист со средним образованием, троечник, легко проскользнул в расставленную сеть. Изготовил новую бомбу и 11 апреля 2011 года взорвал Минское метро. Погибли 15 человек, более 300 пострадали. Некоторые стали инвалидами. Гада поймали и расстреляли, но сам факт... Искала милиция и КГБ, приезжали консультанты из-за границы - все бестолку. Если бы не видеокамеры в метро...    В КГБ в мое письмо вцепятся. Михасевич разбойничает пятый год. Не одну женщину спровадил на тот свет. Милиция сбилась с ног. Посадили нескольких невиновных. Сигнал в работу возьмут. Михасевича расколют - психика у него неустойчивая. Сделают обыск, найдут вещи жертв - маньяк их грабил, а это - улики. Почему КГБ? Комитет за милицией присматривает. Если получится раскрыть тяжкое преступление, да еще ментов рожей в грязь сунуть, сильно обрадуются. Отношения между ведомствами не лучшие. Откуда знаю? В той жизни я контактировал с органами. Журналист... И о деле Михасевича я писал. Заклеив конверт, я положил письмо на стол. Завтра брошу.    С наслаждением почистив зубы (индийская паста 'Kolynos' - это вам не болгарский 'Поморин'), я отправился спать. С чувством глубокого удовлетворения. Один долг прошлому я вернул.          3.       Утром я съездил в библиотеку и набрал журналов. Свежие номера были на руках, но я не стал заморачиваться - какие были, такие и взял. Разницы нет. На обратном пути забежал в гастроном, купил продуктов, заодно заглянул в аптеку. Приобрел бинт, марлевые салфетки, пластырь и перекись водорода. Дома размотал повязку и осмотрел рану. Она тянулась от лобной кости к виску. Три шва. На вид страшно, но на деле - ерунда. Рана сухая, кожа вокруг несет следы йода, но видно, что воспаления нет. Заживет.    Я обработал раневое поле перекисью, приложил салфетку и закрепил ее пластырем. Совсем другой вид! А то на улице и в библиотеке на меня посматривали. 'Голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве...' Нефиг привлекать к себе ненужное внимание.    Пообедав, я устроил себе литературный день. Первоначальную селекцию изданий я провел в библиотеке. Например, не стал брать журналы 'Нева' и 'Москва'. Первый печатает ленинградских писателей, второй - московских. Нечего и соваться. 'Дружба народов' сориентирована на переводную литературу из национальных республик. Не мой случай. Остаются 'Новый мир', 'Октябрь', 'Знамя', 'Молодая гвардия', 'Наш современник' и 'Юность'. К вечеру у меня устали глаза, и я, бросив чтение, плюхнулся на койку. М-да... В том времени у меня остались лучшие воспоминания о литературе советского периода. Как же, классика! Так-то оно так, но классиков в СССР не много. И писали они не по роману в месяц. Здесь вообще считается неприличным выдавать крупноформатное произведение чаще, чем раз в два года. А журналы выходят ежемесячно, страницы надо заполнять. Вот и идут в печать авторы второго эшелона. Талантливые и не очень, нередко - близкие к руководству Союза писателей, или же - к главным редакторам. Впрочем, здесь это одно и то же.    Тексты в журналах были серенькими, даже очень. Нет, язык грамотный, и запятые на месте - редакторы в СССР хорошие. А вот содержание... Мелкотемье, искусственные конфликты, примат идеологии. Поэтому здесь так популярна фантастика. Для читателя это отдушина... Зато литературному начальству фантастика не нравится. В самом деле! Тут уважаемые люди пишут идеологически выдержанные книги, а какие-то Ефремов со Стругацкими печатают 'Час Быка' и 'Трудно быть богом'. Как это согласуется с линией партии? Фантасты в СССР - изгои. Их терпят и издают, но всерьез не принимают. Так что с этого жанра начинать не будем. Реализм и только реализм! Но не такой, как здесь.    В той жизни я увлекался балетом. Не пропускал премьер, был вхож за кулисы, знаком с артистами. Журналист как-никак. Так что театральную жизнь знал хорошо. Даже написал роман 'Черный лебедь' - задолго до одноименного фильма. Роман не напечатали. На дворе были 90-е, балет мало кого интересовал. Читатель требовал эльфов и орков с гномами. А вот в этом времени балет в тренде. Гастроли за рубежом, переполненные залы, восторженные рецензии... и сбежавшие за границу артисты. Об этом не пишут. Восполним пробел. Разумеется, текст переработаем. В том варианте в балерину влюбился журналист. Здесь будет рабочий, будущий инженер. Спор о смысле жизни, разность взглядов на мир, разрыв... Остро и идеологически правильно. Цинично? Отнюдь. Классиком мне не стать, а кушать хочется. Поэтому требуется паровоз, который втащит меня в литературу.    Какой журнал выбрать? Разумеется, 'Юность'. Во-первых, он печатает молодых. Во-вторых - тираж. Два миллиона экземпляров! Заткнитесь гики, получившие тысячу 'лайков' и раздувающие по этому поводу щеки! Такого вам не видать. Два миллиона! А ведь многие номера читают по нескольку человек. Библиотечный экземпляр 'Юности' затерли до дыр. Выглядит журнал скромно. Неказистая печать, неровный шрифт, но здесь на это не обращают внимание. Единственный минус: 'Юность' - журнал тонкий. Роман предлагать стремно. У маститого, конечно, возьмут и напечатают с продолжениями. Но где я, и где маститые? Поэтому повесть объемом не более шести авторских листов. Для дебюта самое то...    Дверь стукнули, в проем всунулась вихрастая голова. Лицо незнакомое.    - Кто здесь Самец?    - Я.    - К тебе пришли.    Бух! Ни 'здрасьте', ни 'до свидания'. Вот молодежь! Сообразив, о чем только что подумал, я рассмеялся. Нашелся 'старик'. В марте мне исполнился двадцать один год. Все не привыкну. Кто, интересно, пришел?    Я встал и переоделся. Встречать гостя в трениках не с руки. Хотя здесь не стесняются. Но мы писатели или кто? Я запер за собой дверь и стал спускаться по лестнице. По пути спохватился. Посыльный прибегал не зря. Система пропуска в общежитие работает так. Возле вахтерши дежурит двое-трое жильцов. Приходит гость, называет фамилию, к кому пришел. Дежурный идет вызывать. Хозяин спускается, сдает свой пропуск, гость тоже оставляет документ. Это гарантия, что гость не 'заблудится' и выйдет вовремя. Рационально.    Свой пропуск я забыл в комнате, но возвращаться не стал. Плохая примета. Понадобится - сбегаю.    Юзефа свой пост сдала, дежурила Степановна. Старая грымза! У этой мышь не проскочит. Возле стола болтаются двое парней - это дежурные, и стоят три девчонки. Которая из них ко мне?    - Сергей!    Ко мне шагнула стройная девушка. Овальное лицо, точеный носик, карие глаза. Темно-каштановые волосы, стрижка 'каре'. Хороша, чертовка!.. Мать! Я едва не выругался. Это ж надо было забыть! Передо мной стояла Галя, моя первая жена. Через полгода мы поженимся, через три месяца разбежимся. Вернее, убежит она. Стать женой прапорщика ей покажется перспективнее, чем начинающего писателя. Он, то ли пробьется в литературу, то ли нет, а с прапорщиком надежнее. Сытнее. Через четверть века мы встретимся. Я забегу в пригородный магазин, и увижу ее за прилавком. Рано постаревшую, с железными зубами во рту. Мы узнаем друг друга. Я замечу ее оценивающий взгляд. Дорогой костюм, модные туфли, швейцарские часы на руке. К магазину я подъехал на 'мерседесе'. Тот был служебным, но она этого не знала. Я направлялся на переговоры с инвестором, а тот жил за городом. Автомобиль через огромное стекло магазина она явно увидела. С Галей мы обменялись парой фраз. Говорить было не о чем: прошлое сгорело. Я купил, что мне требовалось, и ушел. О встрече скоро забыл. Эта женщина меня более не интересовала.    Здесь я буду страдать. Запью, начну курить. От последней привычки не избавлюсь никогда. Ну, и на фиг мне такое счастье?    - Привет! - выдавил я.    - Говорят, ты попал в больницу, - сказала она, глянув на мой лоб.    А то не знаешь! Галя, как и я, работает в прессовом корпусе. Смена у нее другая, но весть донесли. Такие новости расходятся мгновенно. Однако в больницу она не пришла. Мастер прибежал, а возлюбленная не спешила. И сегодня выбралась к вечеру. Наверное, гладила, стирала, наводила красоту. А Сергей? Он никуда не денется...    - Как ты себя чувствуешь?    Вопрос дежурный. Мое самочувствие ее волнует, как зайца интернет. И как я этого ранее не замечал?    - Спасибо, хорошо.    - Погуляем?    В глазах Гали читается предвкушение. Сейчас тип с пластырем на лбу обрадуется и побежит за кошельком. Отведет ее в кино, купит мороженое... Вечер нужно провести с пользой. Счас! Только шнурки поглажу.    - Извини, занят.    Вахтер и дежурные насторожили уши. Скандальчик. Отказали самой красивой девушке общежития. Теперь будут перетирать.    - И чем же? - язвительно спрашивает Галя. Лицо насупленное, глаза злые. Не привыкла к такому. А придется...    - Лечусь. Всего доброго.    Разворот - и к лестнице. Отношения нужно рвать, как бинт с раны - резко и без жалости. Тогда не так больно. Гале это только на пользу. Возможно, найдет себе лейтенанта, а не прапорщика. Тот, как мне рассказывали, ее бил...             В воскресенье я дисциплинированно вернулся в больницу, а в понедельник меня выписали - состояние больного не вызывало у врачей тревоги. Еще неделя амбулаторного лечения, и я вернулся в прессовый корпус. Там написал объяснительную, изложив в ней придуманную самим же легенду. Мастер ходил довольный - от него отстали. На щитке шлифовального станка нашлась вмятина (интересно, чем делали?), так что версия прокатила. Виновным назначили пуансон. Проверка показала, что тот перекален. В термическом цехе кому-то объявили выговор. И поделом - нефиг халтурить. Парни с участка мне подмигивали и пожимали руку. Мамая у нас любят - хороший мужик. Что зря наказывать?    Дни потянулись скучные. Я работал, приходил в общежитие, ел и снова работал - уже за столом. Засиживался за полночь. Придя со второй смены, вскакивал в семь и садился писать. В 2000-е от такого темпа я бы загнулся. Здесь - хоть бы хны. Юность - сил полно. Пару раз Коля вытянул меня на футбол, но в последующем я отказывался. Коля поначалу обиделся, но после махнул рукой. Пусть пишет, контуженный!    Сосед у меня хороший. Если не играет в футбол, то отирается в женском корпусе. Коля - завидный жених. Высокий, стройный, красивый. В институте учится... Девчата вьются возле него, как мошкара. Стоит Коле прийти со смены, как его утаскивают в женский корпус. Там кормят, поят, ну, и ласкают, наверное. Подробностей не знаю - Коля не делится. Только улыбается, как кот, съевший сметану...    Ночевать Коля приходит домой. Здесь с этим строго. Ночь в женском корпусе грозит неприятностями. Случай зафиксируют, после чего потребуют жениться. Откажешь - пойдут жаловаться в профком, в комитет комсомола. Дескать, поматросил и бросил. Уволить не уволят, конечно, но из института выпрут. Распутным не место среди строителей коммунизма. Моральный Кодекс, ёпть!   Девчонки не оставляют попыток уложить Колю в постель, поэтому, зазвав в гости, поят вусмерть. Не раз, выйдя в коридор, я заставал соседа в живописном состоянии. Цепляясь за стенку, он полз к комнате. Увидев меня, махал рукой и улыбался. Дескать, все нормально, корабль держит курс в гавань. А то, что говорить не может - ерунда. Я подхватывал обмякшее тело, буксировал к койке, где укладывал и раздевал. Сам Коля сделать это был уже не в состоянии. Страшная вещь - женская любовь!   В свое время я тоже посещал женский корпус. В этот раз завязал - некогда. Ко мне тоже не ходили. Как поведал Коля, девушки опасались. Если завернул первую красавицу... Мне это было на руку. Взрыв гормонов хорошо гасит физкультура. В той жизни, вернувшись из армии, я забросил спорт. А вот выпить и поесть любил. К тридцати годам обзавелся брюшком, который с годами рос. К пятидесяти сел на таблетки. Гипертония, холецистит, гастрит, артроз... Не собираюсь этого повторять.   Через дорогу от общежития тянется заброшенный яблоневый сад. За ним плещется Чижовское водохранилище. Отличное место для занятий! Пробежка, затем силовые упражнения. В саду кто-то соорудил турник - дай Бог ему здоровья! Подтягивания, выходы силой, подъемы переворотом... Приятная усталость и мышечная радость назавтра. По лестнице на свой этаж я поднимаюсь, прыгая через ступеньку. Хорошо быть молодым и здоровым!   К сентябрю повесть была закончена. Справился бы и быстрее, но писать от руки... Жуть! Я перечитал текст, внес необходимые правки - все. Осталось перепечатать. В редакциях принимают только машинописные тексты, никто не станет разбирать твои каракули. Не проблема. Машинисток на заводе полно, и все рады подзаработать. В той жизни я отдавал им курсовые работы и помнил тариф - 20 копеек за страницу. Деньги у меня имелись. Монашеская жизнь позволила кое-что скопить. К тому же Госстрах заплатил за травму. Врач в больнице не обманул - справку составил хорошую. Мне выплатили 200 рублей - живем!   Предложение отпраздновать завершение работы Коля воспринял с энтузиазмом. На календаре - суббота, самое время отдохнуть. Мы сбегали в магазин, и в обед вдумчиво, со вкусом посидели. К вечеру добавили и отправились на дискотеку. По субботам ее устраивают в общежитской столовой. Колонки, проигрыватель, магнитофон... Технику приобрел завод, дискжокеи работают бесплатно - из любви к искусству. С посетителей денег не берут. Коммунизм...   Мы с Колей ввалились в столовую, когда веселье было в разгаре. Гремела музыка, народ прыгал. К соседу тут же подлетели девчонки и утащили танцевать. Меня не тронули. Я отошел в сторону. Осмотрюсь. Народ самозабвенно плясал, хотя некоторые, как и я, подпирали стены. Чего, спрашивается, пришли? Ладно, я, забывший, как веселятся в этом времени, а вы? Музыка стихла, и ко мне подлетел Коля. Лицо его покрывали капли пота - плясал от души.   - Чего стоишь? - спросил, блеснув зубами.   - Отвык танцевать, - признался я.   - Счас вспомнишь! - ухмыльнулся он.   Словно подтверждая его слова, колонки прогремели:   - Белый танец! Дамы приглашают кавалеров!   Я не успел сообразить, как к Коле подлетела девушка и утащила его в центр зала. Ну, и пусть. Я собирался прислониться к стене, как сбоку прозвучало:   - Можно вас пригласить?   Я присмотрелся. В столовой царил полумрак, но кое-что разглядеть удалось. Девушка, совсем молоденькая. Невысокая, мне до бровей. Не красавица. Лицо прыщеватое, хотя черты правильные. Волосы светлые. Где-то я ее видел... Черт, что делать? Столько лет не танцевал. Но и девчонку обижать не хочется: смотрит испуганно.   - Буду рад!   Она заулыбалась: видимо, опасалась, что откажу. Даже парню такое неприятно, а уж девушке... Мы вышли к танцующим. Она положила мне руку на плечо, правой взяла мою левую. Я осторожно положил ладонь ей на талию. И что теперь?   - Вас как зовут?   - Лиля.   - Хорошее имя! - одобрил я. - А я - Сергей.   - Знаю, - сказала она. - Мы в одном корпусе работаем.   То-то лицо показалось знакомым...   - Я совсем разучился танцевать, Лиля!   - Ничего! - она встряхнула головой. - Я поведу.   Некоторое время мы медленно топтались под музыку. Скоро я освоился и перехватил управление. Лиля улыбнулась. Я почувствовал себя настолько уверенно, что стал смотреть по сторонам. Среди танцующих заметил Галю. Она кружилась с каким-то высоким парнем. Поймав мой взгляд, торжествующе улыбнулась и прижалась к партнеру. Дескать, вот тебе! Нашлись кавалеры и получше... Я только плечами пожал - пусть радуется!   Лиля смотрела на меня снизу вверх, и я сообразил, что веду себя по-свински. Если танцуешь с девушкой, нефиг разглядывать других.   - Вы кем работаете? - спросил, дабы отвлечь.    - В приемной начальника корпуса. Машинистка.    Оп-па! Это меня удачно пригласили. На ловца и зверь бежит.    - У меня к вам деловое предложение. Нужно отпечатать один текст. За деньги, конечно.    - Курсовая работа?    - Повесть.    - Вы - писатель?    В серых глазах плеснулось изумление.    - Начинающий, - буркнул я, и тут музыка кончилась. Я отвел партнершу в сторонку. - Возьметесь? Сколько берете за страницу?    - Не знаю, - сказала она. - Никогда не печатала прозу. Нужно видеть, разборчив ли почерк.    - Хорошо, - согласился я. - Сделаем так. Я дам вам рукопись, вы посмотрите и определитесь. Если договоримся, ударим по рукам. Идет?    - Да, - кивнула она. - Пойдем!    - Куда? - удивился я?    - За рукописью. Она ведь здесь? Или вы хотите танцевать?    'Хм-м! - подумал я. - Деловая девочка. Но, в принципе, она права. Сдались эти пляски!'    - Идем! - кивнул я.    На вахте дежурила Юзефа. Она встретила нас подозрительным взглядом.    - Пропуск!    - Юзефа Ивановна! - прижал я руки к груди. - Не брал. Мы на пару минут. Человеку надо папку отдать, - я указал на Лилю. - Честное слово! Если не выйдем спустя полчаса - можете расстрелять. Десять раз подряд.    Дежурные у стола заржали.    - Иди уж! - вздохнула Юзефа. - Шут. И можете не спешить. Но чтоб к одиннадцати - как штык! Лично проверю.    Я поблагодарил и повел гостью к лифту. Подниматься по лестнице было лень. Да и девочке, наверное, тяжело. Только поворачивая ключ в замке, я вспомнил, что мы с Колей ушли на танцы, оставив стол неприбранным. Черт! На мнение этой пигалицы мне плевать, но неудобно.    - Лилия, - сказал я. - Вы не пугайтесь. Мы тут с Колей отмечали завершение моей работы. Гостей не ждали, так что в комнате беспорядок.    - Ничего! - улыбнулась она. - Вы ведь парни.    'Ну, да! - пришло осознание. - Это девушкам стыдно за бардак в комнате. Парням разрешается'.    Я пропустил ее вперед и щелкнул включателем. Усадив гостью на койку, я сунул ей папку с рукописью и стал прибирать со стола. Краем глаза видел, что она увлеклась чтением. Так. Пустые бутылки - в шкаф. Грязные тарелки - туда же. После помою. Наконец, следы пиршества исчезли, и я с облегчением опустился на стул. Лиля пробегала глазами текст, складывая прочитанные страницы справа от себя.    - Разборчиво? - спросил я.    - Нормально, - кивнула она. - Бывает хуже. Хочу спросить. Печатая курсовые, я исправляю ошибки, в том числе стилистические. Здесь можно?    Я задумался. С одной стороны неплохо, если текст выправят. С другой - неизвестно, что ошибками сочтут. Переделает на кацелярит...    - Давайте так. Вы берете рукопись и карандашом делаете правки. После чего мы сядем и пройдемся по тексту. Как согласуем, начнем печатать. Договорились?    Она закивала. Мне показалось, что обрадовано. Это с чего? Хотя... Заплачу-то я ей не менее двадцати рублей. С ее зарплатой - сумма.    - Тогда пошли. А то меня расстреляют.    Она засмеялась и стала собирать листки. После чего, прижав папку к груди, встала. Мы вышли, спустились к вахте, где и распрощались.    - Вот, - сказал я Юзефе, бросив взгляд на часы. - Как и обещал. Полчаса не прошло.    - Мог и не спешить, - хмыкнула она. - Я не торопила. Между прочим, девочка очень хорошая. Порядочная, не то, что некоторые...    Я не стал уточнять, кого Юзефа имеет в виду под 'некоторыми' - и без того ясно. В общежитие об обитателях знают все. В свое время меня предупреждали насчет Гали. Только я пер к свадьбе, как лось на гоне. Ну, и огреб...   На танцы идти желания не было, и я отправился к себе. Сейчас - в душ и спать. Хочется отдохнуть. Вымотала меня эта повесть. Трудно шла. Зато получилось. Я это знал.          4.       С малых лет Лиля усвоила: чтобы в жизни чего-то достичь, нужно много работать. Так трудились ее родители - в колхозе и дома. Колхоз выращивал сахарную свеклу. Ее сдавали на завод, где перерабатывали в желтоватый, сладкий песок. Мешки с ним привозили в дом осенью: колхоз помимо зарплаты поощрял работников натурой. Так что можно было зачерпнуть из мешка горсточкой и отправить в рот лакомство, медленно рассосать, а потом облизать пальчики...    Двор их дома был полон живностью: корова, поросята, куры... Время от времени появлялись индюки и гуси: родители то заводили их, то отказывались, то снова заводили. Их всех надо было обиходить и накормить. А еще огород и 'сотки' с картошкой... Зато и жили они сытно. В доме Девойно всегда было сало, масло, яйца и картошка. Молоко пили все, включая кота. На Рождество и в другие праздники родители накрывали большой стол, который ломился от еды. Приходила многочисленная родня, соседи, все пили и ели, но все равно оставалось так много, так что наготовленное доедали несколько дней.    Как все деревенские девочки Лиля рано приобщилась к труду. Пасла гусей, кормила поросят, давала пойло корове, и рано научилась ее доить. Подростком ходила 'на бураки'. Свеклу на колхозных полях сажала и убирала техника, а вот пололи вручную. Дело тяжелое, муторное, но за него хорошо платили.    Работа не мешала учиться. Школу Лиля окончила на пятерки. До золотой медали не дотянула совсем чуток. Получив аттестат и отгуляв выпускной, Лиля поехала в Минск - поступать. Выбрала филфак университета. Она любила книги и обожала читать. Родители не возражали. Дочь станет педагогом - хорошо. В деревне учитель - уважаемый человек.    На дневное отделение Лилия не прошла - не хватило балла. Конкурс оказался большим. А вот на заочное ее взяли. Домой возвращаться Лиля не захотела - город манил. Устроилась прессовщицей на тракторный завод - там принимали всех. Поселилась в общежитии и стала привыкать к столичной жизни.    Платили ей хорошо, но работа не нравилась: грязная, шумная. В прессовом корпусе стоял неумолчный грохот. Здесь рубили, гнули металл. Работникам выдавали беруши, без них можно было утратить слух. Лиля подавала в штамп металлическую полосу и нажимала педаль. Ползун пресса прижимал верхнюю плиту штампа, пуансон вырубал деталь, и та по желобу скользила в короб. Когда короб наполнялся, приезжал электрокар и увозил его на склад. Взамен доставлял пустой. И так изо дня в день.    Когда монотонный ритм становился невмоготу, Лиля говорила себе: 'Сейчас я сделаю очень красивую деталь. Такой у меня еще не было'. Это помогало. Еще она искала возможность сменить работу. Будучи приметливой, обратила внимание на машинисток, сидевших как в кабинетах заводоуправления, так и в приемной начальника их корпуса. Лиля записалась на курсы машинописи и успешно их окончила. И надо же было случиться - уволилась секретарь их корпуса. Она вышла замуж за офицера и отбыла к месту его службы. Лиля, захватив удостоверение об окончании курсов, отправилась к начальнику. Тот сидел в кабинете и листал бумаги.    - Чего тебе? - спросил хмуро.    - У вас освободилось место, а я - вот! - Лиля протянула удостоверение.    Начальник пробежал его глазами и хмыкнул.    - Держи! - он протянул ей пару рукописных листков. - Машинка в приемной, бумага и копирка - в столе. Там же найдешь образцы. Отпечатай в двух экземплярах. Посмотрим, какой из тебя секретарь!    Через десять минут Лиля вошла в кабинет и протянула листки.    - Уже? - удивился начальник и взял их. Пробежав глазами, покачал головой: - Надо же! Ни единой ошибки. У твоей предшественницы хватало. Ладно, беру. Только учти - оклад девяносто рублей. Еще премия, но все равно меньше, чем у прессовщицы. Жалеть не будешь?    - Нет, - ответила Лиля.    Она знала, что говорит. Студентов-заочников на тракторном работало много. Они писали курсовые и дипломные. В институтах нередко требовали подавать их в печатном виде. К машинисткам стояли очереди. 20 копеек за страницу не много. Но если страниц набирается 100-200 в месяц? Лиля не бедствовала. Денег хватало даже на подарки родным.    С общежитием ей повезло. У Маши Кутырло из заводского КБ вышла замуж соседка. Освободилась койка. В общежитии Маша жила давно, и всех здесь знала. Она попросила коменданта подобрать ей хорошую девочку. Работящую, умную и, желательно, - заочницу. Лиля этим критериям вполне соответствовала. Так она поселилась в однокомнатном блоке на втором этаже.    С Машей они ладили. Соседке по комнате было под тридцать. Старуха, что скажешь? Костлявая и некрасивая, Маша не привлекала взоры мужчин. К тому же имела острый язык. Кто такую возьмет? Маша ходила в походы и филармонию, но умный и интеллигентный жених все не попадался. Маша ждала, пока подойдет ее очередь на квартиру. 'Тогда заживу!' - говорила она, и Лиля догадывалась, почему. Невесты с квартирами в Минске были наперечет.    Лилю соседка взяла под крыло. Первым делом просветила насчет парней. Учила не верить их обещаниям. Со слов Маши, каждый них только и ждал, чтобы воспользоваться неопытностью девушки. Лиля кивала, но не верила. Парни в общежитии жили хорошие. Многих она знала - печатала им курсовые. Однако ею они не интересовались. Приносили работы, забирали готовые, платили - и все. Лиля осознавала, что она не красавица, но ведь - и не урод? Фигура у нее нормальная, разве что рост маленький. Может, поэтому не замечают?   ...В первый раз Лиля увидела Сергея в прошлом году. Он заглянул в корпус после 'дембеля'. Пришел в форме, весь в значках и медалях. Был обеденный перерыв, девчата сбежались поглядеть. Многие знали Сергея до призыва - он работал в корпусе. Сергей смеялся, шутил и давал потрогать медаль. А вот за что наградили, не сказал. Говорил: 'Военная тайна!' и загадочно улыбался. На Лилю он внимания не обратил, возможно, даже не заметил.    Потом он вышел на работу. Пробегая мимо его участка, Лиля видела Сергея у верстака или у шлифовального станка. Он работал, не обращая на нее внимания. Лиле сказали, что Сергей крутит любовь с Галькой. 'Блядь!' - говорила про нее Маша, и в этой характеристике был резон. Галька пользовалась в общежитии определенной репутацией. 'Мог бы и порядочную найти!' - осуждала Лиля. Порядочная в корпусе имелась, только Сергей ее не замечал.    Потом с ним случилось беда. Узнав, Лиля едва сдержалась, чтобы не полететь в больницу. Сходила б, конечно, не утерпела, но мастер Мамай принес известие, что Сергей поправился. Она и сама увидела его субботу. Несмотря на забинтованную голову, выглядел он бодро.    Назавтра общежитие облетел слух: Сергей дал Гальке отставку. Эту новость перетирали в комнатах. Девчонки гадали: с чего? Сошлись во мнении: узнал, с кем водится. Кто-то просветил - в общежитии с этим просто. Лиля обрадовалась, но ненадолго. Порвав с Галькой, Сергей исчез. То есть не появлялся на дискотеках, перестал играть в футбол. Днями сидел в своей комнате - переживал, как поняла Лиля. Еще он ходил на работу и бегал в саду. Там Лиля его и видела. Сад - место общественное, всякий может гулять. Только он опять не обратил на нее внимания.    Наконец Сергей явился на дискотеку, и Лиля обрадовалась. Похоже, с переживаниями он справился. Выглядел Сергей довольным. Она набралась храбрости и пригласила его на танец. Он не отказал, хотя и сказал поначалу, что разучился. Скромничал, конечно. В танце он вел ее уверенно. Они поговорили. От Сергея пахло спиртным, но Лилю это не смутило. Многие парни являлись на дискотеку с запашком. На ногах стоит твердо, говорит четко - чего же еще?    И тут выяснилось, что в последние месяцы он отнюдь не переживал разрыв с Галькой. Писал повесть. У Лили от этой новости перехватило дыхание. Он - писатель! Когда Сергей предложил напечатать рукопись, Лиля немедленно ухватилась. Такой повод сойтись ближе!    Она не обратила внимания на беспорядок в его комнате - у парней это обычное дело, и вцепилась в текст. Прочитав пару страниц, поняла: хорошо! Поэтому и заторопилась к себе, хотя планировала задержаться. Ей хотелось остаться с рукописью наедине. А Сергеем они встретятся - он же пообещал.    Читала она допоздна. Маша стала ворчать, Лиля выключила верхний свет и пересела к столу с лампой. И лишь закончив, легла. Сон не шел. 'Невероятно! - думала Лиля. - Неужели это он написал?'    В многотиражке завода время от времени публиковали стихи и рассказы начинающих авторов. При редакции работало литературное объединение. Лиля читала эти выпуски. Стихи и проза были слабыми. Лиля относилась к этому с пониманием - начинающие. Сергей сказал, что и он такой. Но из рукописи этого никак не следовало. Текст писала уверенная рука. 'Неужели он у кого-то заимствовал?' - мелькнула мысль. Подумав, Лиля отвергла ее. Во-первых, рукопись несла следы работы. Много правок, нередко вычеркнуты целые куски. Новые вписаны на обороте страницы. Так не заимствуют. Кроме того, Лиля не представляла, у кого он мог списать. Повесть даже в малой степени не походила на знакомую ей литературу. Лиля в этом разбиралась - читала много. Студентка филфака как-никак. История о любви балерины и рабочего навевала грусть. В тоже время по прочтении оставалось светлое чувство. 'Как это ему удалось? - размышляла Лиля. - Откуда он знает балет? И ведь видно, что разбирается. Неужели он любил балерину? - Лиля почувствовала укол ревности. - А как же Галя?..'    Ответов на эти вопросы Лиля не находила. Она долго ворочалась, но все же уснула. Назавтра перечитала повесть. В этот раз заметила в тексте шероховатости, и это успокоило ее. Сергей явно писал сам. Значит, он талант. Самородок, как Максим Богданович. Помогать такому - счастье. Она не пожалеет сил...    Всю оставшуюся неделю Лиля работала. С ошибками она справилась быстро - это не составляло труда. А вот редактирование... Основные словари у нее были - будущему филологу без них никак. Лиля взяла в библиотеке еще. Словари синонимов, антонимов, эпитетов... Она просеивала текст, как золотоискатель песок, пробуя слова на вкус и запах. И радовалась, когда находила замену. К пятнице она справилась. О чем и сказала Сергею, заглянув к нему на участок.    - Приходи вечером, - сказал он. - Часам к шести. Попьем чаю, посмотрим текст...    - Буду! - ответила Лиля, мысленно обрадовавшись этому 'приходи'. Он перешел с ней на 'ты'!    Ровно в восемнадцать она подошла к вахте с папкой в руках. Сергей ее ждал. Они оставили пропуска и прошли к лифту. Подошла кабина, открылась дверь, и Лиля шагнула внутрь. Не подозревая в тот миг, что выбрала судьбу...             После того, как мы закончили с рукописью, я некоторое время сидел, охренев. То, что эта пигалица сотворила с моей рукописью, не поддавалось определению. Есть люди с абсолютным музыкальным слухом. Один на десять тысяч населения. Но есть и обладатели абсолютного литературного слуха. Как музыкант безошибочно определяет ноту, так и они чувствуют слово в каждом его оттенке. В том времени я знал такого человека. Одного за всю жизнь...    Второй, вернее, вторая сейчас сидела напротив и тревожно поглядывала на меня. Девочка явно не понимала, что сделала. Она не просто выбросила из текста наиболее расхожие и затертые слова, но и нашла им точную и единственно верную замену. Поясню. Написать 'изящная фигурка' применительно к балерине правильно, но банально. А вот заменить на 'воздушная' - это уже создать образ. Балерина, она же пачке - легкой и невесомой. 'Летит, как пух от уст Эола...' Такого 'пуха' в правках было много, и он кардинально менял текст, превращая его из просто грамотного в художественный. В том времени я слышал о редакторах, которые делали из посредственных писателей великих. Слышать-то слышал, но не встречал - до сегодняшнего дня.    'Черт! - сказал я себе. - Черт! И чтоб мне в том времени найти эту девочку? Жили в одном общежитии, работали в одном корпусе... Мог ведь обратить внимание, заинтересоваться. Нет, выбрал Галю. Идиот! А ведь я Лиле нравлюсь - по лицу видно. Даже дыхание затаила'.    - Лилия! - сказал я тожественно. - Ты - чудо! Самая лучшая из всех!    Она залилась краской.    - После того, что ты сделала с моей повестью, я не могу отпустить тебя просто так. Подожди меня. Я скоро!    Схватив кошелек и холщовую сумку, я выбежал из комнаты. Вниз по лестнице несся, перепрыгивая через ступеньки - чуть ноги не сломал. До магазина добежал вмиг. Так... Вино. Выбор небольшой, но марочное есть. Возьмем 'Фетяску', оно легкое. С молдавского переводится как 'девичье'. Колбаска... Надо же, повезло: 'Тминная' и 'Докторская' в наличии. В пятницу вечером? Хотя... Сентябрь, народ в деревни копать картошку рванул. Национальная забава белорусов, даже в моем времени сохранилась. Коля тоже уехал, что весьма кстати. Из-за этого колбаску и не разобрали. Берем! Сладкое... Тортов нет, а вот конфеты имеются. Не 'грильяж', но хорошие, шоколадные. Значит, килограмм...    Затарившись, я заглянул в аптеку. В окошке скучала девушка.    - Презервативы есть?    - Вам какие? - оживилась она. - Наши или импортные?    - Что, импортные есть? - изумился я.    - Индийские, вчера завезли. Но стоят четыре копейки за штуку. Наши - две.    - Пятьдесят штук импортных!    - Не более двадцати в руки, - покачала она головой.    - Эх, девушка! - выдохнул я. - Вы мне испортили такую ночь!    Она прыснула. Этот анекдот здесь пока не знают.    - Ладно, - сказала она, понизив голос. - Дам сорок. Выбейте два чека по 80 копеек.    Я смотался к кассе и вернулся с чеками. Мне протянули завернутый в бумагу товар.    - Спасибо! - сказал я, беря сверток. - Вы спасли мне жизнь.    Она улыбнулась и глянула заинтересованно. Симпатичная девушка. И профессия хорошая: провизор. В другое время я бы не устоял... Нет, нет, нельзя. В комнате меня ждет чудо, которое нельзя упустить ни при каких обстоятельствах. И я ее обаяю и соблазню. Я старый повеса, мне это как два пальца об асфальт.    Цинично? Разумеется. Но я журналист. В этой профессии без цинизма не выживешь. Жаль Лилю? Это с чего? Что ее ждет? Муж инженер - это в лучшем случае, скитание по квартирам. Своей будет ждать годами, затем копить деньги на мебель... Люди здесь небогатые. Покупка 'стенки' - событие. Далее - дети, вечная нехватка денег, в конце жизни - нищенская пенсия...    Я дам ей обеспеченную и интересную жизнь. Она будет отдыхать на лучших курортах страны. В 80-е я ездил с семьей в Пицунду в писательский пансионат. Пили местное, удивительно вкусное вино, ели шашлыки и лобио. На пляже хватали горячие хачапури, запивали их ледяным пивом. Побывали на озере Рица и в Сухуми. Предположить не могли, что совсем скоро здесь развернется кровопролитная война...    Как женитьба отразится на моей цели? Существенно. Я не планировал обзаводиться семьей. Но по-другому нельзя. Здесь не приняты 'гражданские' браки. Или женись, или не пудри девчонке мозги. Выбора нет. Я хочу, чтоб эта девочка правила мои рукописи. Чтобы язык их звенел и переливался, как вода в роднике летним днем. И чтоб он был сладок на вкус... Решено!    За столиком у входа в корпус сидела Юзефа. Ага, вахта сменилась. И вокруг никого, что просто замечательно. Я подошел и высыпал перед Юзефой горсть конфет.    - Угощайтесь!    - Это с чего? - подозрительно покосилась она.    - Вы добрый и хороший человек.    - Lüge! Колись! Что нужно?    Вот ведь чекистка! Раскусила...    - У меня гостья. Могу забрать пропуска?    Юзефа выдвинула ящик, взяла наши книжечки. Раскрыла лилину и нахмурилась.    - Сергей! Это очень хорошая девочка. Ее нельзя обижать!    - Пусть только кто попробует! - мрачно сказал я. - Лично убью! С особой жестокостью.    - Ну, если так... - она протянула мне документы и смахнула конфеты в ящик. - Смотри, проверю!    Я кивнул и сунул пропуска в карман. Получилось!             Пробуждение вышло ужасным. Открыв глаза, Лиля мгновенно вспомнила, где она, а также то, что произошло ночью. Волна стыда затопила ее, и она едва удержалась, чтобы не застонать.    А ведь поначалу было так хорошо! Сергей вернулся быстро, она соскучиться не успела. В четыре руки они занялись приготовлением ужина. Сергей попросил ее нашинковать капусту и огурцы. Мелко, мелко. Лиля удивилась такому заданию, но сделала. Он похвалил.   - У тебя ножи хорошие, - сказала Лиля, - острые. Не то, что у нас с Машей.    Он хмыкнул, сходил к шкафу и принес ворох новеньких ножей.   - Выбирай! - сказал, ссыпав их на стол. - Какие глянутся.   - Откуда столько? - удивилась Лиля.   - Сам делал. У нас работа повременная, не всегда есть, чем заняться, вот и развлекаюсь.    Ножи Лиле понравились. Острые, блестящие - смотреться можно. Рукояти красивые и удобные.    - Можно я у тебя для родителей куплю? Сколько?    - По копейке за нож, - улыбнулся. - Дарить нельзя - дурная примета, так что копеечка.    Лиля пересмотрела ножи и отобрала пять штук. Себе с Машей - два, в деревню - три. Маленькие - чистить картошку, средние - резать колбасу, большие - хлеб. Достала из кошелька и выложила на стол пятачок. Он смахнул его в карман. Пока Лиля выбирала, Сергей помял рукой нашинкованную ею капусту, добавил огурцы, соль и подсолнечное масло. Перемешал и, зачерпнув ложкой, протянул Лиле.    - Пробуй!    Лиля пожевала и удивилась:    - Вкусно! И ведь из ничего.    - Здесь главное - мелко нарезать и помять, - сказал он. - Капуста отдаст сок и станет мягче. Огурцы придадут салату свежий оттенок.    'Надо же! - удивилась Лиля. - Не знала'.    Затем они занялись колбасой. Сергей взял 'Докторскую' и нарезал ее тонкими-тонкими, прямо воздушными ломтиками.    - Так вкуснее, - сказал, уловив ее взгляд. Взяв сковороду и продукты, он отправился на кухню. Вернулся со скворчащей глазуньей. Они сели за стол. Пили вино, заедали его необычным салатом и горячей яичницей. Сергей приготовил ее по-своему. Бросил на сковороду мелко нарезанную 'тминную', забил яйцами и поджарил. Желтки остались сырыми. Они растекались по тарелке и перемешивались с маслом. Лиля собирала их кусочком хлеба, получалось вкусно. Затем был чай и конфеты. Они разговорились. Сергей шутил и рассказывал анекдоты. Он знал их множество. Лиля смеялась, как никогда в жизни. В ответ она рассказывала ему о родителях, братьях, деревне. Он слушал и светлел лицом. Лиля не понимала, почему. Семья у нее самая обыкновенная, деревенская. Она не минчанка с квартирой... Дальше все произошло как само собой. Они стали целоваться, и неожиданно оказались в койке - голые...    К сокровенному она его не пустила. Уперлась - и все. Настаивать он не решился. Зато принялся гладить в разных местах. В том числе - ТАМ. Лиле стало необыкновенно хорошо. Она стонала, вскрикивала, а затем блаженство затопило ее всю. Очнувшись, она стала гладить его - он показал как. Теперь стонал и вскрикивал он. Потом они вытирались полотенцем и вновь ласкали друг друга. Пока не уснули, обессиленными.    И вот теперь, вспоминая это, Лиля сгорала от стыда. Что он о ней подумает? В первый раз пришла в гости к парню и сразу - в постель! Трогала его за всякие места, как какая-нибудь б... Чем она лучше Гальки? Все пропало! Он обольет ее презрением и выгонит. Она заслужила.    Не в силах сдержаться, Лиля всхлипнула. Он услышал и завозился. Лиля чувствовала спиной его горячее тело, но не повернулась. Страшилась взглянуть ему в глаза.    Он погладил ее по плечику. Она не отозвалась. Тогда он постучал пальцем ей в лопатку.   - Тук, тук! Можно войти?    Лиля в ответ вздохнула.   - Ну, вот! - сказал он. - Такие они, девушки. Вчера объяснялась в любви, сегодня смотреть не хочет.    От возмущения Лилю аж подбросило.    - Я?! Объяснялась?    Она повернулась к нему.    - Разве нет? - спросил он, и Лиля увидела, что глаза его смеются. - Значит, мне показалось. Впрочем, это неважно. Объяснимся сейчас.    Он погладил ее грудь.    - Ты!.. - Лиля отбросила его руку.    - Зачем ты обижаешь меня? - нахмурился он.    - Я? - изумилась Лиля. - Обижаю?   - Конечно! - сказал он. - Разговариваешь, будто я подлец. Скотина и соблазнитель невинной девушки. А это не так. У меня, между прочим, матримониальные намерения. Короче, - вздохнул он. - Замуж за меня пойдешь?    Лилия от неожиданности опешила.    - Ты это всерьез?    - Нет, шутки шучу! - насупился он. - Зачем ты так?   - Прости! - поторопилась Лиля. - Так неожиданно. Совсем не ухаживал - и вдруг замуж.   - А нужно ухаживать?   - Конечно! - сказала Лиля. Он задумался.   - Твой отец долго ухаживал за матерью?   - Целый год, - сказала Лиля. - Мама не хотела за него выходить. Так он лежал в снегу под окнами и кричал, что замерзнет. Она и пожалела.   - Да! - почесал он затылке. - Шекспир отдыхает. Ладно, исправлюсь. Начинаем ухаживать. Но предложение остается в силе. Идет?   Лиля кивнула.   - Тогда встаем и быстро приводим себя в порядок. Времени в обрез. В девять Юзефу сменит Степановна. Увидит тебя, выходящей из мужского корпуса, и развоняется. В десять встречаемся внизу. У нас выходной, и нужно провести его так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Успеешь?   - Да! - сказала Лиля...   На вахте ее тормознула Юзефа:   - Погоди!   Лиля встала и повернулась.   - Не обижал тебя?   - Пусть бы только попробовал! - задрала нос Лиля.   - Ну, ну! - сказала Юзефа. - Знаешь, что он сирота?   - Нет, - растерялась Лиля.   - Мать умерла, когда он служил в армии. А отца не было: у него в метрике прочерк. И еще он спас человека в армии. Не говорил?   Лиля покрутила головой.   - Были учения, солдаты бросали боевые гранаты. Сергей, как командир отделения, присматривал. Один из молодых от страха уронил гранату прямо под ноги. Сергей отбросил ее сапогом, затем сбил молодого с ног и закрыл его своим телом. Граната взорвалась, и его покарябало осколками. К счастью, не сильно.   - Откуда вы знаете? - удивилась Лиля.   - Когда человека хотят наградить, пишут представление в двух экземплярах. Командир части заверяет их своей подписью и ставит печать. После вручения награды, второй экземпляр отдают герою. Сергей мне его показывал.   Юзефа помолчала.   - Знаешь, девочка, я войну прошла. Но даже там не каждый закрыл бы человека собой. Сергей даже не задумался. Он хороший и правильный парень. Будь с ним поласковей.   - Буду! - пообещала Лиля.          5.       Нет, я идиот. Конченный. Нашел способ привязать девчонку к себе! Казанова советского разлива, ёпть! Маразматик... Забыл, какие здесь отношения с девушками. Это в будущем половую распущенность введут в норму. Будут учить этому детей, выдавая за сексуальное просвещение. Здесь девственность хранят до свадьбы. Секс ранее - ни боже мой! Если жених сомневается в непорочности невесты, ему принесут справку. В поликлиниках их выдают на раз. Если, конечно, девственность присутствует. В противном случае - извините. Купить справку нельзя: врач не подпишется. Чревато. Жених обидится и станет писать жалобы. Придет ведомственная проверка, а за нею - ОБХСС. Десятому закажешь...    В этом времени фата на невесте символизирует невинность. Жених снимает ее на свадьбе. Обычай настолько укоренившийся, что нарушать боязно. Галя в той жизни побоялась. Прицепила к прическе белый венок, дескать, понимай, как хочешь. То ли символ невинности, то ли украшение.    Разумеется, секс в СССР есть, в том числе добрачный. И Галя такая в общежитии не одна. Но, во-первых, это не слишком распространено. Во-вторых, негде. В общежитии неудобно, а квартир на сутки здесь не сдают. В гостиницу с минской пропиской не селят, к тому же потребуют свидетельство о браке. Да и нравы другие. В той жизни у меня имелись приятели-'ходоки'. Они окучивали замужних женщин, разведенок и девиц определенного сорта. Девственниц не трогали. Если кто нарушал этот принцип, с ним брезговали дружить. Скотина, ломает девушкам жизнь...    Повезло, что Лиля уперлась, а я вовремя сообразил. И без того утром девчонка устроила мне истерику. Едва уболтал. Могла плюнуть и уйти. Бегай потом за ней, оправдывайся. Нет, мы теперь как пионеры...    Так что к десяти часам я стоял в холле, отглаженный и принаряженный. Прикид - самый писк, куплен по возвращению из армии. Мама, пока я служил, собрала мне денег. На мне была голубая рубашка с узором в индийский огурец, индийские же джинсы, замшевые туфли. Как там в 'Калине красной'? 'Интеллигенты в замшевых туфлях обычно помалкивают'? В карманах кошелек и холщовая сумочка. Без последней никак. Это в моем времени в каждом магазине дают пластиковые пакеты. Здесь этого нет. Придешь без сумки - понесешь продукты в руках.    Девочки на вахте поглядывали на меня с любопытством. Принаряженный парень кого-то ждет. Ясен пень, что девушку. Только вот кого?    Лиля опоздала на десять минут. Здесь так принято: девушка должна прийти позже. Десять минут - это по-божески. Могла и полчаса зарядить. Лиля тоже принарядилась. Кремовая блузка, коричневая юбка, на ногах - босоножки. Сентябрь в этом году теплый. В руках она держала сумочку. Увидев меня, улыбнулась.    Я двинулся навстречу.    - Здравствуй, милая!    Я чмокнул ее в щеку.    - Сергей! - она толкнула в грудь. - Ты что? Смотрят!    - Пускай! - сказал я. - Я жених или куда?    Она покачала головой.    - Не могу привыкнуть к твоим словам. Их и в повести полно. Где только берешь?    - Здесь! - я постучал пальцем по виску. - В заднице.    Она прыснула. Я взял ее за руку и повел к двери. У порога оглянулся. Дежурные у вахты смотрели нам вслед. Глаза девочек были по блюдцу. Перемоют нам косточки! Пускай! Чистенькими будем.    Автобус привез нас к железнодорожному вокзалу. Старому, а не тому красавцу, что возвели в моем времени. Мы перешли к площади Ленина. Я крутил головой, разглядывая здания. Площадь не сильно изменилась за сорок лет. Нет здания управления метрополитеном (метро в Минске начнут строить только через два года) и торгового комплекса под площадью. Сейчас здесь закатанное в асфальт пространство и сквер. Памятник Ленину у Дома правительства - он сохранится, несмотря на все веяния, здания университета и пединститута, Красный костел, напротив него - горисполком. Последний напоминает лежачий небоскреб. Его архитектор, как говорили, требовал костел снести - дескать, дисгармонирует с его творением. Действительно, дисгармонирует. Но я бы снес исполком...    Подошла 'единичка', мы влезли в салон. Я вложил в прорезь компостера купленные в киоске Союзпечати талончики - на себя и Лилю, и, дернув рукоятку, пробил. Талончики здесь разные по цвету и цене. На троллейбус стоят 4 копейки, на автобус - 5. Мы встали на задней площадке и взялись за руки - Лиле это понравилось. Троллейбус медленно катил по проспекту. Я разглядывал здания. Почтамт, кинотеатр 'Центральный', здания МВД и КГБ, ГУМ, жилые дома... В моем времени все останется на прежних местах. Проспект дважды переименуют, но перестраивать не станут - архитектурный памятник. На Октябрьской площади глаз порадовал просторный сквер. В моем времени здесь возведут Дворец Республики, копирующий Дворец съездов в Москве. Строить будут десять лет. Лучше б не начинали...    - Ты что крутишь головой? - спросила Лиля.    - Давно не был здесь, - признался я.    - Я - тоже, - вздохнула она. - Месяца два.    'А я - сорок лет'.    Троллейбус катил, я разглядывал. Минск нынешний выглядел уютным и домашним. Не было потока машин, суетливости в движениях людей, рекламы на зданиях и перетяжек поперек проспекта. Тротуары асфальтные, а не из плитки, как в моем будущем, нет ярких вывесок и витрин магазинов. Сонный, провинциальный город. Но мне он нравится.    Мы вышли у Парка Челюскинцев и двинулись по аллее. Очереди к аттракционам стояли небольшие - рано. К полудню набегут. Мы покатались на 'супере', каруселях, электрических автомобильчиках, поели мороженого. Пломбир в вафельном стаканчике оказался необыкновенно вкусным. Я не удержался и съел две порции, Лиле хватило одной. Мы перешли проспект и по бульвару Толбухина дошагали до кинотеатра 'Партизан'. В моем времени его переименуют в 'Дом кино'. У касс было пусто - ближайший сеанс начинался через час. Я купил билеты, мы вышли на бульвар и присели на лавочку из деревянных брусьев с чугунными боковинами. Я скосил взгляд. Лиля сидела, подставив лицо солнцу, и улыбалась, закрыв глаза. Мечтает. Солнечные лучи пронизывали пшеничного цвета волосы, высвечивая розовую кожу головы. Моя будущая жена блондинка, причем, натуральная. Волосы здесь красят редко - нечем. В магазинах лежит хна, басма, в парикмахерской могут обесцветить волосы пергидролем. Но последнее дорого и не полезно для прически. Помню это по рассказам первой жены - она жаловалась. Та-ак. А с чего-то я взял, что Лиля некрасивая? Фигурка у нее ладная, все выпуклости на месте. Ножки точеные, узкие в лодыжке. Даже странно видеть такие у деревенской девушки. Грудь, правда, небольшая, но это хорошо. Сисястых я никогда не любил. И личико симпатичное. Прыщики его слегка портят, но с началом семейной жизни они исчезнут. Лиля просто не яркая. Есть такой тип женщин. В обычной жизни они не бросаются в глаза, но стоит обстоятельствам измениться... В нашей редакции работала бухгалтерша Таня. Мышь серая, чмо, мухами засиженное. Лицо тусклое и печальное, как погода в осенний день. Ходила в каких-то балахонах, с вороньим гнездом на голове. И вот как-то возвращаюсь из отпуска, смотрю и не узнаю. Глазки подведены, губки подкрашены, глаза горят. Платье фигурку обтягивает... Что случилось? А всего лишь нашелся мужчина, который ее полюбил...    Лиля почувствовала взгляд и открыла глаза.    - Что смотришь?    - Любуюсь.    - Не ври! - фыркнула она. - Сама знаю, что некрасивая.    И вот что ей сказать? Начнешь уверять, не поверит. Ресницами возмущенно хлопает. Они у нее длинные и пушистые.    - В древней Персии жил великий поэт. В своих стихах он воспевал красоту девушки, которую любил. Стихи были так хороши, что привлекли внимание шаха. Он повелел привести поэта и его избранницу - хотел посмотреть на ее необыкновенную красоту. Но перед правителем предстала обычная девушка. Шах рассердился. 'Ты обманул меня! - сказал поэту. - Писал о неземной красоте, а ее нет!' 'Ты не прав, шах! - ответил поэт. - Чтобы узреть красоту моей возлюбленной, надо посмотреть на нее моими глазами'.    - Ох, Сережа! - Пшеничная головка ложится мне на плечо. - Все так неожиданно. Еще вчера у меня не было парня, а сегодня - уже жених.    - Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож! Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так, что любили мы, конечно, друг друга давным-давно, не зная друг друга... - процитировал я.    - Кто это написал? - воскликнула Лиля.    - Михаил Булгаков, роман 'Мастер и Маргарита'.    - Не читала...    - Книга вышла два года назад, можно поискать в библиотеке. Если не найдешь, то журнал 'Москва' за 1966-1967 годы. Он должен быть.    - Прочту! - пообещала Лиля. - Это о любви?    - Вообще-то о приходе Сатаны в Москву 30-х годов.    - Ого!    - Но и о любви тоже. Пожалуй, главным образом о ней.    - Расскажи! - потребовала Лиля.    - Главные герои - писатель, написавший роман о Христе, и замужняя женщина Маргарита. Они встретились и полюбили друг друга. Все было против того, чтоб им быть вместе, но Маргарита не остановилась ни перед чем. Она даже стала ведьмой. (Сдавленное восклицание.) Они обрели друг друга, хотя для этого им пришлось умереть.    Молчит, только взор пылает.    - Считается, что прообразом Маргариты стала Елена Сергеевна Шиловская, третья жена писателя. История их любви сама по себе роман. К моменту знакомства оба были женаты. Оба не дети - за тридцать. Муж Елены Сергеевны был генералом. Двое детей, сытая, обеспеченная жизнь. И тут встреча... Они влюбились друг в друга. Генерал, узнав об увлечении жены, ездил к Булгакову с пистолетом, грозил застрелить. Влюбленные расстались на 15 месяцев. Но потом встретились и поняли, что не могут друг без друга...    Ладонь Лили теребит мою руку. 'Что ж ты замолчал, продолжай!'    - Они развелись и поженились. Последовавшие годы стали самыми счастливыми в их жизни. Елена Сергеевна была музой и ангелом-хранителем Булгакова. Она перепечатывал его рукописи, бегала по издательствам и театрам, пристраивая его прозу и пьесы. Получала его гонорары, вела дом, создавала писателю условия для работы. А потом Булгаков попал в опалу. Его перестали печатать, пьесы - ставить в театрах. Его травили. Но она не оставила мужа, была рядом. Он заболел и умер на ее руках. Потом была война, эвакуация, но Елена Сергеевна бережно сохранила литературное наследие мужа. Благодаря ей, роман 'Мастер и Маргарита' увидел свет.    - Сережа...    В серых, огромных глазах - слезы. Надо отвлечь.    - Откуда у тебя такое редкое имя? Лилия...    Заулыбалась. Человеку приятно слышать свое имя. Об этом еще Карнеги писал.    - Папа назвал. Ксендз был против, крестить не хотел. Говорил: 'Лилия - то квят!' Но папа настоял...    Так она еще католичка! Очень хорошо. Католики умеют воспитывать дочерей. Те вырастают хозяйственными и ценят семью. Повезло мне, ох, как повезло! Девочка из многодетной семьи, значит, не избалована. Деревенская, следовательно, работящая. Да еще католичка. Эта не бросит семью ради подачек итальянских стариков...    - Суровый у тебя отец!    - Ага! - смеется она. - Но ты не бойся: это только с виду. Он добрый. Тебя примет как сына.    - Ну-ну... - подношу ее ладошку к губам, одновременно бросая взгляд на часы. - Идем! Не то опоздаем.    Давали 'Афоню'. Зал был полон. Не приди мы заранее, билетов не купили бы. Свет погас, фильм начался. Зал то и дело разражался хохотом, Лиля тоже смеялась. Мне было грустно. Разумом человека из другого времени я видел то, что не замечали здесь: сдвиг ценностей. Формально в СССР сегодня герой - человек труда. Производитель материальных благ и ее защитник. Рабочий, инженер, ученый, офицер... Но на деле - тот, кто распределяет товары и услуги. Начальник, торгаш или тот же сантехник. Данелия, как художник, показал правду, пусть в форме комедии. Не удивительно, что скоро массы захотят перемен. И они их получат. Только вот не обрадуются...    - Понравилось? - спросила Лиля, когда мы вышли из кинотеатра.    - Хороший фильм! - кивнул я. - Жизненный.    Здесь это высшая оценка. Лиля притихла. Мы шли, она задумчиво поглядывала на меня. 'Примеряет к нам историю Кати и Афони, - догадался я. - У тех свидание тоже кончилось постелью'.    - Откуда ты знаешь балет?    Я мысленно вздохнул. Ожидалось.    - После школы я приехал в Минск. Здесь жил мой сосед по улице - учился в театрально-художественном институте. Старше меня на четыре года, большой любитель балета. Одному на спектакли ему ходить было скучно, брал меня с собой...    Так и было. Только сосед учился в военном училище. А сейчас совру.    - У него завелись знакомства в труппе. Несколько раз мы попадали на посиделки за кулисами. Пили вино, болтали... Вернее, болтали актеры, а я слушал. Писателю нужно уметь слушать. И запоминать.    - Значит, с балериной у тебя ничего не было?    - Они мной не интересовались. Работяга...    - Дуры!    - Точно.    Я посмотрел в сторону. Мы шли мимо кафе.    - Зайдем? Есть хочется.    - Там дорого! - помотала головой Лиля. - Дома поедим. И так сколько денег потратили!    Хозяйственная. Мои деньги бережет...    На вокзале мы съели по беляшу. Толстая тетка доставала их из обитого жестью ящика. Сколько видел таких продавщиц - и ни одной худой. Наверное, работа влияет... Беляши оказались теплыми и жирными. Мы вытерли пальцы о бумагу, в которую их вложили, и пошли к остановке. Не доезжая до общежития, вышли к гастроному. В этот раз ассортимент был скуден. Ни 'Докторской', ни 'Тминной', одна 'Любительская'. Но последнюю я не люблю - она с салом. Чем же мое чудо пшеничное накормить? В молочном отделе продавали сметану на разлив. Расфасованной здесь нет. Приноси баночку, и тебе нальют... Присмотревшись, я увидел рядом с весами прозрачные полиэтиленовые пакеты. Продавец фасовала в них сыр.    - Можно налить сметаны в пакет? - я указал пальцем.    - Порвется, - ответила продавец и добавила. - Наверное.    - Возьмите два и вставьте один в другой.    Она пожала плечами и сделала.    - Двести граммов.    Взгляд продавщицы выразил удивление. Ну, да. Тара обойдется в десятую часть стоимости продукта. Здесь это расточительство.    - И 'Российского' триста граммов...    Я выбил чеки, уложил сыр и сметану
Источник: http://samlib.ru/d/drozdow_anatolij_fedorowich/revanshist.shtml



Рекомендуем посмотреть ещё:



Бумеранг (2015) онлайн в хорошем качестве HD720
Мультфильмы винкс новые серии 2018Что ждет телец в 2018Сериал чёрная молния 2018Невский сериал 2018 смотретьЗа что банят в одноклассниках 2018


Смотреть индийский фильм ютуб 2018 год Смотреть индийский фильм ютуб 2018 год Смотреть индийский фильм ютуб 2018 год Смотреть индийский фильм ютуб 2018 год Смотреть индийский фильм ютуб 2018 год Смотреть индийский фильм ютуб 2018 год Смотреть индийский фильм ютуб 2018 год



ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ